Читаем Исход полностью

Одно можно утверждать с уверенностью: с уходом российских немцев общие проблемы России, не пожелавшей решить частную проблему одного из своих малых народов, лишь возросли. И другое очевидно: все сцеплено в природе, и в истории — тоже. А следовательно: развернись история с российскими немцами иначе — иначе пошла бы и история всей страны. Куда и в какой мере иначе — это уже из области тех самых вопросов, на которые ответов нет и не будет.

Как-то однажды, десять лет спустя, Аугуст Бауэр запишет в своем дневнике размышлений, названном им «Опись жизни» такие слова:

«Когда изгнанное Сталиным из Поволжья, обрусевшее в казахских степях, разгромленное этничество российских немцев покидало Россию в конце второго тысячелетия от рождества Христова, чтобы под приветственный политический жест правительства Германии вернуться на родину своих далеких предков, российских немцев подвигала к этому отнюдь не жажда пенного пива и не желание кататься на «американских горках»; отчасти ими двигала наивная надежда, что их маленькая, почти уже рассыпавшаяся в прах, уникальная народность в Германии не просто накормят и обогреют, но и сохранят как этнос: снова объединят, например, в границах какой-нибудь новообразованной федеральной земли. А что?: дали же англичане с американцами после войны государство евреям на палестинской земле? Почему бы немцам не дать немцам же крохотную автономию на немецкой земле?…

Этому не суждено было случиться. Германии этот пророссийский немецкий этнос был совершенно неинтересен; у Германии были свои проблемы: она еще не отошла от объединения с ГДР, и стояла, кроме того, перед демографической катастрофой, вызванной длительной мусульманской иммиграцией; полтора миллиона работящих полунемцев с востока вполне годились для укрепления стремительно тающего «немецкого» генофонда. Так что у Германии на приезжающих были совсем иные, как раз противоположные виды: как можно быстрей интегрировать их в свое общество, растворить их в себе с минимальными затратами, получить хороших и старательных специалистов задешево. Поэтому российских немцев расселяли как можно просторней, следя за тем, чтобы они не слеплялись в землячества, поющие русские песни под русскую водочку, а поглощались побыстрее немецкой средой: по возможности, еще в первом поколении.

И российские немцы смирились с такой неизбежностью — а больше им все равно ничего не оставалось делать. Уже то хорошо, что не гоняли их больше с места на место, не отбирали ничего, а наоборот — лечили, выплачивали пособия, учили, переучивали, давали крышу над головой. Можно было забыть что такое голод. И еще: никто не тыкал больше оскорбительным словом «немец». В Германии им стали, правда, тыкать словом «русский», но это, неожиданным образом, оказалось даже приятно: их идентифицировали с большой и сильной нацией, из которой они вышли, и частью которой они по сути и являлись. Хоть кто-то, хоть в такой форме — по иронии судьбы именно в Германии — это признавал: уже хорошо. Поздно, но все равно хорошо.

Одна удивительная истина стала вдруг очевидной российским немцам в Германии: их русско-немецкий этнос закончился не тогда, когда Сталин изгнал их в сорок первом году из Поволжья; их уникальный этнос заканчивается здесь, в Германии, и уходит в небытие, постепенно забывая не поволжские многочисленные диалекты, но великий и могучий русский язык, на котором все они последние полвека говорили в России, и с которым они приехали в Германию».

На следующий день Аугуст Бауэр сделает в своей тетради еще одну запись:

«Пришла в голову удивительная мысль о том, что даже случайности закономерны. Отсюда может следовать вывод, что разрозненные, казалось бы, проявления истории имеют на самом деле невидимые, глубоко пролегающие, сложно заплетенные, но тем не менее реальные связи. Взять, например, два события совершенно разного калибра, раздвинутые во времени на полвека: уничтожение сталинским режимом автономной республики немцев Поволжья и массовая депортация поволжских немцев, с одной стороны, и развал Советского Союза — с другой. Есть ли связь между этими событиями? Я убежден: есть! Хотя бы уже потому только, что все в Природе взаимозависимо, и богиня-История неделима. А беды наши оттого происходят снова и снова, что вожди наши, да и сами мы из века в век не желаем или не умеем воспринимать сигналы Истории; оттого происходят наши беды, что мы игнорируем ее уроки. А История, как любая богиня, особа мстительная.