Читаем Исход полностью

Появление внучки в очередной раз осветило жизнь Аугуста, который наконец-то знал теперь, ради кого ему возится с яблоньками в саду. А еще через год появился Костик, и Аугуста стали все в шутку называть «бабушка Аугуст»: ни о каких яслях, ни о каких садиках он даже слышать не желал: внуки были постоянно при нем. «Бабушка Аугуст», как выяснилось вдруг, умеет все: и кашку сварить, и перепеленать, и укачать, и научить говорить на двух языках сразу; когда родители являлись с работы, каждый день наступало время отчета о важных событиях дня и демонстрации новых знаний и умений драгоценных, доверчивых, радостных малышей. То были счастливые часы для всех. Цены не было «бабушке Аугусту» в глазах молодых родителей, а сам он после долгих лет беспросветной скорби снова научился засыпать вечером от усталости, с ощущением радости в душе, и просыпаться назавтра с ценными мыслями о непреложных задачах нового дня. Болезней он так и не знал: то ли лагеря его так укрепили в молодости, то ли, по теории светлой памяти Андрея Ивановича Серпухова, колхозного пьяницы Серпушонка из «Степного» — ядерные «альфатроны» его против всех вирусов и хворей так надежно законопатили, но только ни одного больничного — после того, первого и последнего, в пятьдесят пятом, «термоядерном» году — Аугуст не имел, с врачами не знался, и они с ним знакомы не были (кроме разве что стоматолога, который ему время от времени ставил пломбы, а потом изготовил протез, которого страшно боялся Костик. Храбрый Костик не боялся никаких Бабаев, и приструнить его можно было лишь предупреждением, что дедушка сейчас покажет зубы в баночке).

С появлением внуков Аугуст начисто прекратил ругаться с телевизором: у него были теперь дела поважней. В какой-то миг у Аугуста возникла даже иллюзия счастливой старости, стоящей на пороге. Конечно, применительно к понятию «старость» термин «счастливая» — не совсем подходящее слово; точней было бы сказать: «старости, богатой сиюминутными радостями».

Весь этот простор радостей и надежд без остатка как раз и заполняли внуки. Остальное улетело в прошлое. Былые, некогда столь сокровенные надежды на восстановление немецкой республики и на возвращение в родимый старый дом, душу Аугуста больше не тревожили: они умерли и почти забылись. Поволжье, его родина, все еще жило в его воображении и в памяти, но оно перестало быть реальностью: оно стало сном, мифом, доброй сказкой, которую он в бесконечных вариациях рассказывал своим внукам на сон грядущий, сочиняя бесконечные продолжения. В сказках этих жили и творили чудеса добрые люди с реальными именами, жившие в реальных городах и селах, заколдованных так, что каждый попадающий в эту волшебную страну, тут же становился добрым. Например, даже очень злой царь Железяка из Чеканного города, который прибыл в Добрую землю, чтобы всех заковать в железо и увезти в рабство в Холодное царство, попав на улицы городка Гримм, помимо воли становился добрым и раздавал всем жителям привезенные цепи, чтобы изготовить повсюду детские качели и сделать красивые ограждения вокруг скверов, парков и площадей. Пока он находился в Доброй стране, царь Железяка называл себя товарищем Хлебушкиным, и было очень смешно, когда этот царь находился на границе Доброй страны и Злой страны, между кухней и чуланом, и прыгал туда-сюда, и кричал: «Нет, я Зилизяка!..», «Нет, я Хебуськин!..». Дети не желали слушать никаких других сказок, кроме дедушкиных «пло Повозье». Часто один из внуков, уже полусонный, просил: «Исё пло синка Луфуса ласкази, котолый с Вальтелом по-нимеськи говолил». Сколько раз родители заставали такую идиллическую картину: дед посредине, на диване, что-то еще бормочет сказочным голосом, а два крохи, уткнувшись ему в бока, давно уже восьмой сон видят, и конечно же, судя по их счастливым личикам — все «пло Повозье»…