Тут вот корыто, а подальше пряники, а в другом углу самовары, сверкающие на солнце, и трубы к ним, гулкие, зеркальные от новенькой жести. А еще поодаль, посреди балаганов, целый трактор торгуется. Возле него толпа, над толпой плакат, и по нему надпись:

Вступай в кооперацию,

Стремись к машинизации.

Около трактора толпился народ. Одни ощупывали зубья колеса, другие стучали костяшками пальцев по мотору, проверяли прочность, третьи даже лезли на сиденье — неплохо это рассесться на железном стуле посередь ярмарки. И тогда лектор — молодой парень в белых полотняных штанах и белой рубахе с галстуком, в шляпе — осторожно и мягко просил:

— Граждане, купите — и он ваш, делайте, что хотите...

Потом, откинувшись, продолжал говорить. А говорил он о пользе общего поля, о том, что на общем поле вот таким трактором быстро вспашешь. А значит, мужику больше времени останется, чтобы посидеть на завалинке. Он так и сказал — посидеть да погреть пузо на солнышке. И этим развеселил толпу — она загоготала. Засмеялся и Никон Евсеевич — свесил набок голову, высматривая на тракторе стекло фонаря. Сказал не то с одобрением, не то со злостью:

— Ишь ты, и глазище-то... Выпялила, корова...

И пошел прочь. Заглянул в ларек, попросил ситцу кинуть на прилавок для Вальки. А Вальки не было в ларьке — завертел головой Никон Евсеевич да Трофиму прорычал:

— Поищи чертову девку... Только отвернись....

Выскочил Трофим, а от Вальки — какой-то парень, розовощекий и в модном пиджаке, неторопливо, пощелкивая семечки. Раз — и в толпу. А Валентина, сияющая, — в ларек.

— Папаня, что вы тут?

— Ситец тебе, а тебя черти носят...

— Так ведь весело...

— Весело тебе...

Мотнул Никон Евсеевич сивой башкой на материю:

— Вот подойдет?

— Еще и как... По вкусу мне, батяня, такой цветик. Ах, и сарафанчик-раздуванчик настрочу. По всей деревне разговор пойдет...

А сама все в окошечко на площадь, по которой буреломом толпа туда и сюда. Точно высматривает снова того парня. И что это за парень, и откуда он здесь, на ярмарке? Иль из деревни какой? Вроде бы не встречал такого Трофим. Скатал продавец ситчик в кусок бумаги и под мышку к Никону Евсеевичу.

— Пошли, — буркнул тот. — Подзакусим, да и пора трогать в дорогу. Хватит, не зима, не на печке лежать нам....

Валентина, как вышла из ларька, так сразу же к отцу:

— Батяня, там вон, за качелями, ларечек с бусами. Ай, глянуть только.

Сощурился Никон Евсеевич, но нехотя сказал:

— Да быстренько только. В пивной мы засядем вон в зеленой. Туда приходи.

А сам Трофиму на ухо:

— Глянь-ка. Уж не хахаль ли завелся здесь у нее. Ну да ладно... Айда-тка в пивную со мной.

Но Трофим тоже попросился:

— А я вон туда в зеркала глянуть только. Забавно, чай... Кривые рожи выходят. На себя непохож. Будто телегой рожу-то переехало.

— Веселья тебе не хватает, Трошка. Ну, иди... Да тоже мчи ко мне в пивную. Пропущу пару кружек, не торопясь. Хоть раз в жизни по-городскому пожить, распустить пузо из-под ремня... Да побалабонить с кем-нибудь.

<p>3</p>

Свернул Трофим — да и в толпу, локтями — одного, другого, третьего. Выскочил в переулок, и вот она впереди — не оглядываясь, вскинув голову, а култыхает так же, как и в Хомякове. Не исправил город за один день ее ходьбу, переваливается с боку на бок, будто на реку с бельем полоскаться. К кому-то идет? К кому? К розовому парню разве? Может, он это был в доме и пил то вино?

Так и встал на месте, но любопытство пересилило испуг, потянуло дальше. Любопытство, а может и ревность. Вот ведь — не нравилась раньше, а сейчас не перестает думать о ней и даже злость на нее.

А Валентина тем временем вышла уже на бережок, по бережку вверх мимо штабелей досок, пахнущих смолой и сыростью, ветер сдувал с них опилки. Идет так, будто не раз ходила. А дальше кладбище — ворота, сорванные с петель, кривобокие и поникшие, а возле ворот орава нищих. Остановилась, сунулась рукой в сумочку за деньгами. Может, для того и шла, чтобы оделить нищих, разевающих рты, точно птицы в гнезде. Но нет — заспешила дальше, миновала кладбищенскую сторожку, каменную, с круглыми окнами, и пошла по тропке к церкви. Ай молиться? Помолилась на церковь, на открытую дверь — и на тропу, мимо деревьев. Трофим тоже мимо сторожки, по тропе, встал за деревом. Вот Валентина остановилась возле куста сирени, стоит и озирается. Ищет кого-то. А кого? Постояла, повертелась и назад. Пронеслась с топотом, лицо плаксивое и злое. Значит, не пришел ее хахаль. Назначил свидание, выходит, а сам не пришел. Так ей и надо.

Успокоился и, странно, обрадовался даже Трофим, что сорвалось свидание у Валентины. Побрел по тропе подальше, слушая гул шмелей в высокой траве, слушая нытье нищих, шарканье ног, приговоры чьи-то за буграми земли. Присел в траву, привалился спиной к холодному мрамору памятника. Покосившись, прочел, что здесь лежит кронштадтская мещанка, по отчеству Теофильевна. Подивился — надо же такое отчество иметь и жизнь прожить с ним.