Трофим кивнул головой и, сев на тумбу, долго смотрел, как идет товарищ Пахомов по тротуару, слегка сутулясь, присматриваясь к дворам на пути, взглядывая на окна, точно хотел там кого-то увидеть или искал потерянное.

<p>2</p>

Муторно опять было на душе у Никона Евсеевича, муторно и слизко. От разговора с Аникеем, от странного поведения Валентины. Заявилась поздно в подворье, во хмелю, видать, растрепанная и довольно улыбающаяся. Говорит, будто в кино была — одна, конечно, — про броненосец «Потемкин». В революцию, значит, тоже девка ударилась, вот как...

Трошка тоже неясный. Будто за обедом отравили его горькой беленой, воротит нос, слова не выдавишь, хоть на живот коленом дави. Завалился спать. А уж и спанье в подворье, средь наехавших. Но сказал утром, что спал отменно, — какое отменно в острожном духе, в вони портяночной да селедочной. Врал, конечно, ну да его дело. Понравилось — так и пусть.

Муторность от всего этого подступала. И та врет, и этот врет, таит что-то, чем-то не доволен. Хоть криком кричи от тоски, а она, тоска эта, вроде горшка на голове. Вот и нет Ванюшки Демина, а и успокоения нет. Задержится ли реформа? Разбудил Аникея — у него спал Никон, в пристройке. Выпросил стопку, «поправился» и повеселел. Пошел за Трофимом. Пить и есть не стали, поспешили на рынок с мукой. Умеет торговать Никон Евсеевич, с шутками, с хохотком, с матерщиной, то усластит покупателя словом, то выругает. Брали быстро. После пошли покупать товар. Умеет торговать Никон Евсеевич, умеет и выбирать товар. Косы выбирал на потеху магазинному люду: пробовал на зубы, ширкал по полу, — как звенит, слушал, пробовал лезвие на волосьях на затылке, щелкал ногтем. Только тогда кидал Трофиму в руки. На хомут навалился грудью — не треснул, не скрипнул — значит, отменный хомут. Чересседельник перекинул через косяк и повис на нем на манер висельника, опять же на потеху зевакам. Пусть смеются, дьяволы! Из магазина отправились на Вшивую горку, и здесь, в ларечке, подобрал Никон Евсеевич Трофиму хромовые, хрустящие, как новенькие деньги, сапоги. Бросил их Трофиму:

— На, меряй, Трошка.

Померил Трофим — в самый раз.

— Хороши сапоги.

Рассчитался Никон Евсеевич, и тут опять за свое Трофим:

— Деньги-те мне зачтете осенью, дядя Никон.

Так и опешил Никон Евсеевич:

— Дурак, — сказал едва не умоляюще, — да я же так, в подарок.

— Не надо мне подарка, — ответил батрак, когда-то послушный и покорный. И опять пасмурно стало на душе Никона Евсеевича. Нет, таит все же Трошка что-то, догадывается. Уж не ходил ли в милицию?

— Ладно, — пробурчал под нос. — Айдате-ка на ярмонку.

И вытянулся впереди аршином. Валентина рядом с Трофимом, жмется к нему, к сапогам новым, верно.

— Тебе бы еще кустюм, Трошка, ай да кавалер выискался...

И засмеялась — была дурашлива и весела. И с чего только? На ярмарке первым делом накупила леденцов, потом семечек. В ларечке чулки присмотрела лиловые, самые модные по городу-то.

Здесь, возле ларечка, и принялась прикладывать да примеривать к ногам. Никон Евсеевич прикрикнул на нее, живо смотала чулки — и в сумку и надулась, обиделась, значит, на батьку. Но разве место обиженным на ярмарке в такой-то разудалой кутерьме?

— Хороша нонче ярмонка! — то тут, то там возгласы.

Хороша, ничего не скажешь. Открыты широко палатки и ларьки — налетай, подешевело, как всегда на ярмарках. Вали валом. Из дверей пивных рев музыки в два баяна. Бутылки с пивом, горькая водка, колбаса языковая, рыба сушеная. Обнимайся, пей... Обнимайся, целуйся как брат с братом, как любовник с любовницей. В кустах за балаганами парни — то ли с картами, то ли с вином, мужики в новеньких по празднику портках, уже вывалянных в земле, в зелени, в огрызках колбасных и рыбных, девки, визжащие и растрепанные... Эх, хороша ярмонка. Все позволяется в такой веселый праздник...

Ходил Трофим в толпе, щурился. И ему нравилась ярмарка, которая затопила песчаный мыс вдоль берега. Глыбы белых домов, каменная толща церквей сквозь чугунные ограды и гущу деревьев; высокие непролазные заборы нависли над берегом, над балаганами и ларьками, над летающими лодками, над каруселями, над лотками с жареными пирожками, над пивными.

Тискался Трофим вслед за хозяином, за его дочкой в людском водовороте и всему дивился. Вот лошади, осматривающие одна другую, вдруг вскидывающие ноги, исторгая в лица людям пронзительный рев могучей груди и жаркий, в каплях слюны, дух раскаленной глотки; вот мужики, бьющие по рукам; а вот бродячие певцы, канючащие нестройно и тянущие руки к народу; или эта вот красивая девушка в легком сарафане...

— Бухара, — гудел кто-то рядом. — В тринадцатом был я там. Там не речки, как у нас, — арыки зовутся. Зеленая вода и тухлая. А им что — одно слово Азия.

За его спиной другое уже:

— А сколь корыто?

И голос продавца, торопливый и восторженный:

— Это тебе не корыто, это тебе баня целая. Гли-ко...

— А все же?

— Два червяка...

— Два червяка?