Читаем Интрига полностью

— Откуда же они узнали? Егора Иваныча только что увезли, перед моим приходом. Я видел машину "Скорой помощи"…

— Я не знаю…

— Зато я знаю.

Сказав это, я замолк, не решаясь высказать смутное подозрение, вдруг поразившее меня. Аня дышала мне в затылок, ждала. А я молчал. Да и что мог сказать? Что все случившееся за последние дни разыгрывалось по хорошо обдуманному сценарию? Что даже моя поездка в Ялту, как сказала Валя, запланирована этими «сценаристами»? Что главные исполнители этого спектакля — я и Аня, а главная жертва — Егор Иванович Колобков? Не просто как человек, а именно как академик, директор большого научного института. Кому-то было нужно свалить его. Всего скорей этому вот Юрию Сергеевичу, который теперь наверняка на правах заместителя займет его кабинет. И мы блестяще справились со своими ролями. Кто-то, видно, хорошо знал меня, если решил, что я, получив угрожающую записку, не выброшу ее, а потеряю покой. И побегу к родителям моего будущего зятя, и встречусь с Аней, разбужу в ней былое чувство. И она, не справившись с собой, даст мужу повод для ревности. А ревность, если ее еще подогреть, — хорошая основа для сердечных волнений. А сердце и без того едва стучало, ослабленное двумя инфарктами. Третий инфаркт — это почти верная смерть, или, в крайнем случае, — полный отход от дел. А это значит, для кого-то освобождается пост руководителя важного научного института, а может, и вакансия академика.

Все было сделано для того, чтобы нашими же руками убить нашего же человека. Вот как бывает: убитый есть, а убийц нету. Нету убийц! Нету?.. Но ведь ты знаешь, что они есть!.. Что толку, что знаешь, к ответственности-то не привлечешь. А вот он, респектабельный Юрий Сергеевич, вполне может привлечь меня к ответственности. Многие слышали, как он кричал: "Столкнул!" Да если еще Зоя Марковна подтвердит это же! А она подтвердит, можно не сомневаться… Посадить не посадят, а голоса, как обвинителя, лишат. Кто поверит во всю эту галиматью с запиской, с угрозами, с беспокойством отца, рискнувшего доискиваться правды у женщины, когда-то безумно любившей его? Записка напечатана на машинке Зои Марковны? Но поди докажи, кто ее напечатал… Нет выхода. Никакого. Тупик. Борьба с собственной тенью.

Все эти мысли пронеслись у меня в голове, должно быть, за какие-то секунды. Потому что Аня все стояла у меня за спиной, дышала в затылок, ждала чего-то. А внизу все скрипела металлическая сетка, с которой, причудливо причитая, выбиралась Зоя Марковна.

Ничего не сделаешь.

— А хотя бы и ничего! — сказал я, и Аня отшатнулась, обошла меня, вопросительно заглянула в лицо. Потом, словно спохватившись, бросила взгляд на оборванные перила и, охнув, побежала вниз по лестнице.

— Не ходи туда, — сказал я.

Она остановилась, оглянулась,

— Ничего не сделалось твоей Зое Марковне. К тому же там есть помощники. А выслушивать оскорбления тебе ни к чему.

Но она все же побежала вниз. А я пошел на кухню, стал рассматривать фотографии. Потом увидел на полу смятый конверт без марки, без каких-либо почтовых знаков. На конверте было напечатано: "Полюбуйся, как проводит время на курорте твоя жена. С этим мужиком она спала еще до тебя, двадцать лет назад, и при тебе спала, а ты, как все мужья-рогоносцы, пребываешь в блаженном неведении. Так узнай же, старый дурак!"

Меня трясло от бессильной злости. Куда-то надо было идти, что-то делать. Пусть я ничего не докажу, но с кем-то поговорить о случившемся было просто необходимо. Институт, которым руководит академик Колобков, занимался не пустяками, а весьма серьезными проблемами, имеющими государственное значение. Если бы кто-то сломал прибор, это рассматривалось бы как попытка сорвать важный опыт, как вредительство. А ведь научный институт не только приборы да машины, это прежде всего головы, умы. И если выводят из строя первую из них, если делается попытка подменить ее другой, значит, в этом кто-то заинтересован. Шкурничество? А только ли шкурничество? Может, тут затрагиваются и государственные интересы?

Я собрал фотографии, аккуратно сложил их в конверт и спрятал в карман. Я еще не знал, что именно предприму, но был уверен: предприму обязательно…

Был поздний вечер, когда я вышел на улицу. Не следовало оставлять Аню одну, но и ночевать в доме Колобковых я не мог: кто знал, на какую еще пакость способны интриганы? Небо над домами полыхало сочным закатом, и от этого вся Москва, как и Ялта два дня назад, казалась погруженной в оранжевый сироп. Фонари в пору белых ночей не горели, и нечему было разбавить эту краску, залившую город.

Из дома позвонил Ане и неожиданно услышал ее смех. Страшно испугался за нее, но она, словно поняв мое состояние, заговорила быстро, заторопилась рассказать, что буквально минуту назад ей позвонил врач и успокоил: у Егора Иваныча ничего страшного. Она радовалась, не отдавая себе отчета, что при инфаркте ответ "ничего страшного" означает простое утешение. Но я не сказал этого: пусть успокоится…