— Я тебя понимаю. Ох, как я тебя понимаю! — горячо воскликнула она, и в голосе ее была никогда мною не слышанная тоска.

5

Как раз в эти дни на Москву навалилась небывалая жара. Даже ночью, сойдя с самолета в аэропорту Внуково, я почувствовал это: душный воздух был неподвижен, над аэродромом пахло сгоревшим керосином. Единственное спасение было в здании аэропорта, где, хоть и не в полную силу, но все же работали кондиционеры. Но, умчавшийся из Ялты, я все еще торопился сам не зная куда, поэтому сразу же ринулся искать транспорт, которого, как обычно в ночную пору, для всех не хватало: на автобусных остановках маялись длинные очереди.

Мне удалось приткнуться четвертым пассажиром в такси, и через час я был уже дома. Блеклый бесцветный рассвет висел над крышами. Под окнами ходила поливальная машина, мочила дорогу. Под ее монотонный гул я уснул крепким сном праведника, не ведающего тревог.

Но тревоги, как видно, только того и дожидались, чтобы я вернулся домой. Приснился мне астматичный хрип умирающего старика, дышащего с размеренными звонкими всхлипами. Еще во сне я понял, что это звонит телефон, взял трубку, но услышал все те же бесконечные звонки. Наконец, понял, что все это мне продолжает сниться, сделал усилие, проснулся окончательно, встал и пошел к стоявшему в коридоре телефону. В окна бил яркий, ослепляющий солнечный свет.

— Ты чего, в ванне сидишь? — услышал голос Игоря Старостина.

— Почему в ванне?

— Сейчас все, кто не на работе, в ваннах сидят. Такая жара.

— Жара?

— Ты что, с неба свалился?

— Ага, я ночью прилетел, спал.

— Не до сна сейчас. Ты звонил Вале Калининой?

— Звонил.

— Ну и что?

— Приеду, расскажу. Дай поспать.

— Ты из Ялты звонил? А ты теперь позвони. Она что-то хочет тебе сказать.

— Ладно. — Я зевнул, положил трубку и пошел досыпать. Даже возможность позвонить этой женщине меня сейчас не волновала.

Сколько проспал, не знаю, только меня снова разбудил телефон. Солнца в комнате уже не было, зато оно вовсю полыхало на кухне, выходящей окном во двор. В первый момент мне показалось, что коридор залит водой, так блестел паркет. Впечатление дополняло то, что ноги липли к полу. Я встал весь мокрый, словно в квартире прошел дождь. Недоумевая по поводу столь странного своего состояния, я босиком прошлепал к телефону и только тут сообразил, в чем дело: в комнате стояла страшная жара, и я был весь мокрый от пота.

— Алло! — сказал я усталым голосом.

— Здравствуйте. Это вы?

В одно мгновение я окончательно проснулся и похолодел от испуга, словно та, что была на другом конце провода, могла видеть меня, сонного, мокрого, почти голого.

— Как вы… разыскали… мой телефон?

— Ну, в двадцатом веке это проще простого.

— Я собирался вам звонить…

— Да, мне сказали, что вы будете звонить.

— Нам надо повидаться, — бухнул я и затаил дыхание, ожидая, что она ответит на такое нахальство.

— Обязательно надо, — сказала она. — Я сейчас могу к вам приехать.

— Вы? Сейчас? Только не сейчас! — Я был ошарашен таким бесцеремонным предложением и напуган тем, что она увидит весь мой хаос.

Она засмеялась, и я как-то сразу понял, что она отлично разбирается и в сказанном и в недоговоренном.

— Тогда приезжайте сами. В институт. Я вас буду ждать.

Я увидел ее еще с дороги. Она стояла за большим, во всю стену, окном институтского вестибюля и смотрела на улицу. Ничего в ней не было выдающегося, но мне казалось, что и белый мешковатый халат сидит на ней как-то по-особенному модно, и ее поза — с руками в карманах — само изящество. Она что-то говорила мне, показывая в сторону входной двери, удивленно раскрывала глаза, снова говорила и смеялась, то ли радуясь моему непониманию, то ли сердясь.

Мы поздоровались как старые знакомые, непринужденно и просто, прошли по каким-то коридорам и оказались в пустой комнате с большим столом посередине, уставленным электроизмерительными приборами, осциллографами и всякой непонятной мне аппаратурой.

— Тут нам никто не помешает, — сказала она, плотно закрыв за собой дверь.

— Секретный разговор?

— Не секретный. Хочу показать вам одну записку.

— Записку?!

— Что вас так удивило?

— Ничего. Просто последнее время я стал бояться записок.

— Я так и думала. Посмотрите-ка.

Она отодвинула какой-то прибор, развернула и положила передо мной лист бумаги. На нем с большим отступом друг от друга были напечатаны на машинке три фразы:

"Знаете ли вы, кто мать вашего будущего зятя?"

"Прежде, чем выдавать дочку замуж, познакомьтесь с родителями Жениха".

"Если вы выдадите свою дочь за Петра Колобкова, случится большое несчастье".

— Что это такое?

— Давайте подумаем вместе.

Я насторожился, но тут же решил, что если эта женщина имеет отношение к тексту, то она знает и о моей записке, и потому таиться нечего. Лихорадочно зашарил в кармане, выхватил бумажник, достал записку и сразу понял, что она и фразы на листке, лежавшем передо мной, напечатаны на одной машинке.

Валя взяла у меня из рук записку, внимательно прочла ее, подняла голову, тревожно посмотрела мне прямо в глаза.

— Это вы нашли в почтовом ящике, — утвердительно сказала она.

— Все-то вы знаете. Я уж начинаю бояться…