Читаем Интегральное скерцо полностью

Из красных и синих кругов перед артистом выплыла рука в белой манжете и с золотым кольцом. Он потряс ее: рефлекс — подают, здоровайся. Ставрогин подхватил валявшийся поблизости стул и сел, аккуратно поддернув брюки. Он улыбался, но лицо было холодноватым.

— Вообще-то я трубач… — нерешительно сообщил Василий Степанович. — В оркестре…

Но Миша уже тащил громадный баян с наложенной на него сверху подзорной трубой. Несколько раз споткнулся о кабели, повалил какие-то предметы и опустил агрегат на колени музыканту.

Баян оказался необычно тяжелым. Раз уж отступать было некуда, оркестрант постарался как можно более тихо накинуть ремни на плечи. И машинально поставил пальцы туда, где начинается “Когда б имел златые горы…”. Но, покосившись на инженера, опустил руку.

— На объектив переключено, — спохватился фотограф.

Борис Вадимович откликнулся:

— Ничего. Полезно для знакомства с возможностями аппарата. Направьте инструмент, к примеру, на Михаила и растяните мехи.

Парень приосанился и расправил усы, хотя их положение вряд ли изменяло его цветовую гамму. Он был в ярко-желтой рубашке, в малиновых брюках, из кармашка пышно торчал зеленый платок.

Василий Степанович с недоумением потянул баян в стороны.

Раздался скрипучий, режущий вопль — смесь визга с воем. Крепко засвербело в ушах.

Музыкант подпрыгнул и едва не упустил машину на пол. Ставрогин вовремя удержал ее.

— Светофорное сочетание, — сказал он, иронически глянув на фотографа. Чем-то щелкнул на аппарате и попросил: — Повернитесь к стене, Василий Степанович. Исполните что-нибудь.

Из проектора возник конус света. Артист пришел в себя, вытер холодный пот и пересел лицом к белой стене, яркий круг упал на нее.

Трубач некоторое время помедлил, как бы сосредоточиваясь, а на самом деле для важности. Затем тряхнул редкими волосами и вдохновенно заиграл.

По экрану метнулся синий сполох. Простенькая мелодия недружно расширилась, в ней появились украшения. Освещенный круг стал бурым, из него всплывали рыжие пятна. Исполнитель запустил Длинную фиоритуру с пронзительными висюльками. Экран сделался Устойчиво серым…

Оркестрант прервал игру и поковырялся в пуговках баяна:

— Не настроено, что ли…

— Возможно, пьеса, — корректно возразил Борис Вадимович, — …не совсем удачная. Если позволите, я предложу вам ноты.

Интерпретатор побагровел. Играл он свой собственный опус. Ставрогин вынул из кармана неожиданно затрепанный блокнот и полистал его.

— Ваше произведение? — свысока, чтобы скрыть конфуз, осведомился неловкий сочинитель.

— Ни в коем случае! Не решусь злоупотреблять вашей любезностью.

Инженер поднес Василию Степановичу рукопись. Трубач снизошел до нее и долго читал, непроизвольно надув щеки и шевеля пальцами. Наконец собрался с духом и очертя голову пустился по нотным линейкам и по клапанам.

Этюд начинался едва ли не одними паузами. На стене они сопровождались чернотой. Затем стало повеселее, темп ускорился. Появились фиолетовые и голубые тона. Пошли хитрые узоры в мелодии, зеленые и желтые всплески на экране. После нескольких смеющихся созвучий произведеньице завершилось триолями и оранжево-красным пламенем.

— Ишь! — признался музыкант, отпуская кнопки. — Чье это?

Инженер хитро переглянулся с фотографом и спросил:

— Простите, а чье авторство вы могли бы предположить?

Василий Степанович точно отличал, пожалуй, только Щедрина от Моцарта. Тем не менее он не захотел ударить лицом в грязь и как можно тверже заявил:

— Ранний Прокофьев.

На случай ошибки у него был заготовлен ответ, что это подражание Прокофьеву или что замечательный композитор в юности невольно заимствовал кое-что у предшественников, как любой творец поначалу.

— Да? — вдумчиво произнес Ставрогин. — Надо будет проверить… Но изящный опус, не правда ли?.. Михаил! — вдруг сказал он. — Сбегай ко мне, на столе большая тетрадь, принеси.

Фотограф, к этому времени затолкавший зеленый платок поглубже в карман, чтобы уменьшить свое сходство со светофором, кинулся к выходу.

— Поставьте инструмент, Василий Степанович. Я очень и очень рад был увидеть профессиональное исполнение. Что же касается присланного вам вознаграждения…

— Да, — заинтересовался трубач и опустил баян на пол.

— Наш инструмент как бы переводит произведения музыки на язык живописи. И наоборот. Разумеется, этот перевод неполон: машина не рисует картин и не пишет симфоний… Скажите: задача, опубликованная в областной газете, — ваше единственное шахматное сочинение?

— Задача? — опешил артист. — Не сочинял я задачи…

— То есть… простите?.. В редакции сообщили именно ваш адрес.

— Не знаю.

Ставрогин перестал приятно улыбаться. Помолчав, он сообщил с сожалением:

— Увы, Василий Степанович. В таком случае вознаграждение выплачено неправильно.

Трубач открыл рот. Некоторое время он сидел так, потом забормотал:

— Как неправильно?.. Что “увы”?! — голос его окреп. — Почему неправильно?! При чем тут задача??! — Он встал. — Такие деньжищи — неправильно?! Я тебе дам, “увы”! Ксилофонист! — неизвестно почему обругал Ставрогина Василий Степанович.

— Успокойтесь, — холодно произнес инженер. — Давайте разберемся!