Читаем Инферно полностью

Оказывается, синдромером может стать кто угодно. Редд активно зазывал пополнить их ряды и рассказал мне клановую систему — она превосходно держалась на самоуправлении. В клан мог вступить любой, кто был предан клану и нужен клану. Таким образом, численность его постоянно росла, потому что когда синдромеры бегали с захватами по городам, многие из жителей предпочитали стать частью клана, а не издохнуть с простреленной башкой. Убийство внутри клана каралось смертью, притом смертью не абы какой, а сложносоставной: высшие чины придумывали интересные и забавные пытки, составлялся список, и убийце оставалось только постараться помереть на пункте втором-третьем.

Синдромеры почти не уделяли внимание таким вещам, как уход за ранеными или забота о пленных. Пленных они не брали, тяжело раненных отстреливали, трупы соратников бросали где ни попадя. Это придавало им мобильность и гарантировало здоровый крепкий состав.

Никаким особым развитием они себя не утруждали, но умудрились разграбить древнейшие военные базы, видимо, выставочные, потому что слишком красиво выкрашена была тамошняя техника, и слишком праздничные надписи её украшали. Пользовались они ей, впрочем, через пень колоду, но и того было достаточно, чтобы разносить в пыль незатейливые баррикады и разные домики-заборы.

Было время, когда синдромеры буйствовали страшно, и казались смертельными вирусами, а не людьми, но потом они притихли и, как оказалось, все свои силы сосредоточили на борьбе с моим братом.

Они месяцами бились о купол, и так, и сяк пытаясь преодолеть эту непреодолимую преграду. «Сайленты» участия в боевых действиях не принимали — изредка только останавливались посмотреть с той стороны защитной пленки.

Несмотря на это, синдромеры несли потери. То сгорали заживо в своих неуклюжих перегревшихся банках, то бились о вышки-пульсары, приближаться к которым было запрещено, и запрет этот делал вышки особенно привлекательными для атак. Иногда их сносило изредка просыпавшейся системой защиты, протянутой по периметру ещё до появления купола.

Это было бы смешно, если б не было так грустно, сказал Редд. Единственный прорыв, который случился за эту одностороннюю войну — к ним дезертировал «сайлент», мой «Тройня».

Синдромеры считали, что он сознательно решил встать на сторону справедливости.

— Это чушь, — ляпнул я.

— Чушь? — хмыкнул Редд и прищурился. — А почему «сайлент» приперся к нам?

Он обернулся и посмотрел на «Тройню». Я тоже обернулся.

— «Тройня» сам пришёл?

— Да. Полгода назад. Пришёл и выплюнул наружу высосанную до последней капельки сухую человечью шкурку. Жутковато было.

Так, ну хоть судьба Сантаны определилась. Кто-то уже проводил эксперименты — впихивал в кабины «сайлентов» обычных людей, и закончилось это плохо.

— Они вам не предназначены, — сказал я, — и они не боевые машины.

Редд передернул плечами, хмыкнул.

— Бери ботинки, лля.

Ботинки я взял. Ношеные, но из плотной хорошей кожи, и как раз мне по ноге.

— Уходи, пилот, — хмуро сказал Редд, — пока тебя не прикончили. Ты здесь чужой, в клан вступать не желаешь. Убьют.

— Спасибо за предупреждение.

Он ушёл, а я остался с «Тройней» в гулком зале

— Сантана, — позвал я. — Мне с тобой поговорить нужно.

Я говорил очень тихо, но особое церковное эхо поднимало мой голос к потолку, и делало каким-то торжественным.

— Астрия. Ты знаешь, что это?

Корпус-крышка обвалилась со страшным грохотом. Листочек, на котором я записал название, вывалился у меня из руки и отправился вниз, плавно и изящно поворачивая на невидимых воздушных потоках.

Кабина выдвинулась из куба внутренностей, мембрана лопнула, и снова потянуло горелым мясом. Кожа на плечах Сантаны обуглилась. Голову он по-прежнему держал низко, но теперь смотрел не прямо перед собой, а скосил глаза. Белая топкая радужка и внимательный лиловый зрачок.

— Извини, что тревожу, — нехотя сказал я, отводя взгляд. — Но ты дольше всех пробыл с капитаном и воспитывался по-другому, и не для Края предназначался… может, ты знаешь, что в действительности произошло? Или знаешь что-то о том, кому принадлежал Край?

Сантана молча висел на вывернутых руках, но прикрыл веки.

— Я подумал сегодня, что хочу брата убить, — вдруг сказал я.

Не собирался даже вспоминать, хотел проглотить мысль, как горькую ягоду.

Сантана и «Тройня» — вместе словно исповедник. Оба важны для меня и оба беспристрастны.

— Тройня: я, Луций и Аврелий. Капитан говорил, что когда клетки начали делиться необычным способом, он не стал прерывать эксперимент из любопытства. Я и Луций — обычные, а Аврелий — другой…

Затылком он был прирощен к затылку Луция и очень похож на нас, но в каком-то смягченном варианте. Мы были кареглазыми, остроносыми и скуластыми, а у Аврелия карие глаза прикрывались тяжелыми, словно замшевыми веками, и ресницы росли как-то особенно — пушистыми метелочками. Его лицо всегда было обращено наверх, и иногда я находил в уголках глаз слезинки или замечал влажные дорожки на щеках.

— Это свет, — говорил Луций. — Он вечно пялится на лампы.