Читаем Инферно полностью

Полез. «Сайлент» неуклюже опустился, повернулся боком и протиснулся в арки и врата методом глубоководного краба, раскинув по сторонам руки-клешни.

На меня посыпалась древняя штукатурка, и рухнул справа какой-то камень, но выбрался Сантана всё-таки на пять с плюсом. Изящно.

Его, видимо, не смущали движения, присущие и «сайленту», и человеку: ходил он враскачку, но всё-таки уверенно, руками хватал правильно, мог присесть и резво развернуться. Ему не давались те вещи, которые были связаны непосредственно с механической частью: все эти корпуса, кабины, дыхательные трубки, охладительные системы и прочие приспособления он не различал в себе вообще.

«Тройня» взял на себя часть нагрузки, но действовал очень осторожно, потому что ведущим был и остается пилот, а не машина, и «сайлент» крайне неохотно принимал решения самостоятельно.

Мы вылезли из города и вышли сначала на ту самую взлетно-посадочную полосу, где прошел ночной бой.

С каждый шагом «сайлента» меня бросало вперёд и вниз. Приходилось хвататься за ручки до боли в ладонях, но потом я понял, что можно особо не мучиться: как бы меня ни бросало, при обычном ходе я вряд ли свалюсь.

— Сзади кто-то бежит и ругается, — сказал я, заприметив быструю черненькую фигурку, несущуюся за нами с самым серьезным видом. — Прибавь-ка ходу. Не хочу никого видеть.

Разговариваю с «Тройней», вдруг понял я. Я больше не воспринимаю человека внутри него настоящим человеком.

«Сайлент» еле слышно хрустнул, собираясь в узкое, похожее на богомола существо, согнулся так, что я лег на свою лестницу пузом, вздрогнул и набрал скорость — моментально, без разгона и усилия.

Город и взлетно-посадочную полосу стерло напрочь, словно рисунки дождя со стекла. Показалась какая-то расщелина, кроваво-красная и пустая, но её мы перемахнули, меня лишь легонько тряхнуло.

— Вперёд, «Тройня», — заорал я, — вперёд!!!

И «Тройня» нёсся вперёд, наплевав на дороги, скорости и ограничения, и остановился только тогда, когда начался вязкий белый песок, и появилась на горизонте зелено-жёлтая влажная полоса.

— Стой, — сказал я, и он остановился.

Лёгкий ветерок притащил запахи огромной массы воды, её живой влажной шкуры, пенных оборок и таинственной глубины.

«Тройня» помог мне слезть, и я побрел по песку, проваливаясь почти по щиколотку.

Ветер отталкивал меня упругими невидимыми руками, и его сопротивление было приятно, потому что он просто дурачился.

Волны подкрадывались тихонько и каждая сообщала короткий «плюх» перед тем, как улизнуть обратно. Песок стал прозрачным, крупным, словно из жемчужинок. Он легко катался по ладони.

Это затея Ани. Пусть, сказала она, песок у воды будет покрупнее и из обкатанного кварца. Так намного красивее, сказала она.

Это действительно оказалось красивым. Бело-розовые створки берега, в которых лежит океан Милли, её изобретение.

Вода стыдливо убиралась из моих рук, как только я пытался набрать её полные ладони. Она просачивалась, блестя на солнце, словно диковинная рыбина, и я набирал заново.

Никогда не устану так делать.

Ветер трепал волосы, переливался песок, грело спину и затылок. Я закрыл глаза и увидел розоватое теплое свечение.

Было тихо. Удивительно тихо.

Я обернулся. «Сайлент» так и стоял на песке, опустив руки. Он был недвижим и выглядел как такси, притащившее на пикничок пару дородных любовников: выжидал с тяжелым нетерпением.

— Тебе придется научиться общаться со мной, — выкрикнул я против ветра. — Иначе как ты скажешь: «Марк, мы обещали тетушке зайти сегодня на чай, и если ты продолжишь лепить куличики, то останешься без пирога»?

«Сайлент» стоял неподвижно.

Я вытер мокрые руки о штаны и пошёл к нему.

— Ладно. Не обижайся.

Вода быстро зализала мои следы, оставленные в песке, зализала так надёжно, что я бы сам не поверил, что на берегу кто-то был.

Океан остался позади. Он шумел, возился и вздыхал, никак не желая нас оставлять, но в конце концов умолк, песок закончился и ветер утих. Мы уперлись в скалу, вырубленную небрежно и на скорую руку. Наверху, на восковых зеленых веточках, висели жёлтые ягоды. Целое рождественское украшение, только съедобное.

За ягодами я полез. Все, что болтается съедобного, должно было попасть ко мне.

Мне на руку наступили. Осторожненько, не больно, но очень картинно. Неудобно болтаться на скале, когда на твоей руке стоят.

— Извини-извини, — забормотал кто-то, вылез из ягодного кустарника, и я узнал Реллика.

У него на шее висел огромный бинокль, а в руках была кружка, куда он складывал ягоды.

Стрижен он был коротко, почти налысо, большой лоб то собирался в гармошку, то снова распрямлялся, а под светлыми бровями светились выпуклые голубые глаза. Мне всегда казалось, что это цветное стекло, вульгарное и дешевое, но в таких глазах было что-то притягательное: они ничего не выражали.

Он подал мне руку, и я забрался наверх.

— Ягодки?

— Да. Ягодки, — сказал он.

Выпуклые глаза сканером скользнули по пространству за моей спиной и на долю секунды остановились на «сайленте», безмятежно торчащем посередине. Том самом «сайленте», который вчера ночью был на поле боя.