Читаем Инферно полностью

— «Петушок Уолли». Так и назови. Я развешу рекламу твоего заведения по всему городу.

— Тридцать.

Ром ударил мне в голову.

— Я последний ребенок! — заорал я. — И завтра явлюсь сюда в шкуре «сайлента», чтобы выпить пару стаканчиков. Ты видел «сайлента»? Ты видел его?

— Десять центов, — торжественно сказал Уолли и выудил баночку из-за стойки.

— Черт с тобой, — согласился я, залез на табурет и заказал ещё рома.

Проснулся я совершенно одиноким. Поперек кровати, запихнув голову под лежащую на полу подушку. На столике рядом — стакан с водой и маленькая плюшевая собачка. Где я её взял, ума не приложу. Душа в моей квартирке нет. Придется топать в коридор, потому что пара ведер холодной воды нужны мне как воздух.

Главное, чтобы хватило денег. Вывернув карманы, я посчитал монетки — десять центов. Заколдованная сумма. Этого не хватит.

Пришлось захватить собачку и переться с ней к распорядителю, Денни-тазику. Он восседал на продавленной табуретке напротив душевой и эти самые тазики считал. Три, пять. Всего семь отменных тазиков, не нуждающихся в пересчете. Один с красными цветочками.

— Денни, — проникновенно сказал я.

— Нет, — ответил Денни. — Тебе вредно мыться. Заржавеешь.

Эта шутка ему никогда не надоедает.

— Я пришёл поболтать, — сказал я и сел в тазик. Ноги не держали. — Вчера был на собрании Лиги Законностей.

— А-га, — ответил Денни, доставая ершик.

— Говорят, мою пенсию увеличат на доллар.

— Кто говорит?

— Председатель. Сказал, так будет намного законнее. Так вот, пока они меняют одни бумаги на другие, мне денег не дадут, но как только дадут, я сразу оплачу неделю вперёд, обязательно с учетом воды. А пока мне дали вот этот милый сувенир.

Денни посмотрел на собачку.

— Это символ.

— Символ?

— Возрождения. Детская игрушка, понимаешь? Каждый, у кого будет такой, вскоре получит ребенка. По особой программе развития и спасения мира. Знаешь, привилегия… Только мне дети ни к чему, вот, не знаю, что с ней и делать.

— Ты серьезно?

— Вполне.

Мне стало на секунду жалко Денни, потому что этот балбес верил не только в многочисленные Лиги, Корпорации, Объединения, Альянсы и прочую чушь, но и в их обещания. А ещё он действительно хотел детей.

— И какие это будут дети? Как ты?

— Мне кажется, ты сможешь выбрать сам.

— Ладно, — сухо сказал Денни, делая вид, что просто идёт мне навстречу. — Сколько?

— Два ведра.

— Двадцать центов, значит…

Я посадил собачку на его колени и кинулся в душевую, захлопнув за собой старую рассохшуюся дверь.

Мне повезло, я проснулся поздно, поэтому миновал очередь.

Пока я раздевался, Денни втащил внутрь ведра, заполненные мутноватой, но холодной водой. Счастье.

Уходя, он кинул на меня короткий взгляд, и я знал, что это значит: взгляд мне-все-равно-что-за-штука-у-тебя-на-спине.

В зеркале с глубокой трещиной посередине и облепленном мыльными лишаями, я себя увидеть не смог — что-то мутное и с глазами маячило посередине и все.

Не важно, на самом деле. Главное, биокороб в порядке, а его я ощущал изнутри себя, без дополнительных приспособлений.

Ведра пришлось втаскивать наверх самостоятельно, цеплять на чугунный крюк и, стоя внизу на мокром кафеле, дергать за верёвку, еле дыша от холода и надеясь, что вместе с водой не прилетит и сама тара.

Руки у меня посинели, ребра вылезли дугой, но болезненное кольцо, опоясывающее лоб, распалось, и перестало стучать в висках.

На стирку воды не хватило, хотя я и прихватил с собой обмылок. Что ж, придется поискать воду ещё где-нибудь.

Волосы я пригладил не глядя, натянул пропахшую сигаретным дымом одежду и вышел.

Денни не обратил на меня никакого внимания. Он читал брошюру Лиги Законностей, выпятив губу.

Эти брошюры порхали по городу как своевольные бабочки. На них большими буквами, иногда красивым почерком, Лига обещала всем униженным покровительство, кров, сад, мир и гармонию.

Нельзя сказать, чтобы они были совсем уж бесполезны: моя квартирка в одну комнатку принадлежала Лиге, и деньги я получал опять-таки от Лиги, но меня удручала необходимость каждый месяц изображать униженного и оскорбленного, пребывающего в аду, и ныне спасенного от всего подряд с помощью Лиги и только Лиги. По правде говоря, без неё я раньше тоже не особо пропадал.

Я неприхотлив и мог бы шляться по миру и дальше, как привык, если бы в этом городке популяция последних детей не оказалась равна нулю.

Шансы наткнуться на них в поездах и на меридианах очень велики, все мы перекати-поле, все умеем выживать и не тяготимся одиночеством, и мне так осточертели эти встречи, что захотелось укрыться в городе.

Нет ничего паршивее встречи двух последних детей.

Сначала мы глубокомысленно молчим, потому что не знаем, как мир повлиял на нас и как мы повлияли на мир, а последнее знать нужно, потому что есть экземпляры, которые считают, что степень их важности напрямую зависит от количества высаженных ими елок и кустов. Конечно же, они всегда оказываются теми, кто «последним покинул место боя» и, уезжая, унес с собой в сердце камень горечи.