Читаем Инерция (СИ) полностью

Да, формально он на месте преступления или загадочного происшествия, и действуя столь грубо, Андрей, по сути, уничтожал вещественные доказательства. И да, у любой из построек Гродницы мог найтись законный владелец, он же родственник и наследник кого-то из местных жителей. А Кожин покушался на его права. Но до формальностей ли, если по сути Гродница оказалась не просто местом, где произошло что-то, требующее расследования и изучения. Но жуткой ловушкой, удерживавшей того единственного человека, который знал о происходящем здесь. И при этом остался в живых.

Поваленные деревья. Ямы и даже овраги прямо поперек улиц. Но эти препятствия можно обойти, хотя бы прижимаясь к обочине.

Андрей шел, более не отступая и не теряя взятого направления. Пока, наконец, не осталась позади уже окраина с последними домами. А за ней не показались дощатые мостки… потемневшие, словно от старости и проложенные через лужи черной стоячей воды.

Людей вокруг не было. Ни полицейских, ни отдыхающих, ни работников спасательных служб. И Кожин чувствовал: не стоило и задаваться вопросом, куда они могли деться и почему.

Вообще ни малейших следов человеческого присутствия. Если не считать гниющих мостков, по которым Кожин прошел осторожно, с опаской, да полуразвалившихся коттеджей турбазы. Ну и еще коптера, ржавевшего неподалеку. На миг в глазах Андрея еще помутилось, и ему показалось, будто не современный летательный аппарат перед ним, но старый, еще довоенный, вертолет. С огромными, чуть накренившимися лопастями на винте с проржавевшей и с трудом удерживавшей их осью.

Кожин моргнул, и коптер вроде снова стал прежним. Виду вполне современного. Но все равно в таком состоянии, что нечего было даже думать, чтобы поднять его в воздух, даже если бы Андрей и умел им управлять. Но ни навыками пилотирования Кожин не обладал, ни (что еще важнее) не представлял в свете увиденного, куда бы мог отсюда улететь.

Потому что дальше, за городком, простирался, насколько хватало глаз, все тот же безжизненный, словно припорошенный пеплом, мир под таким же пустым серым небом. Луг сухой травы, а за ним — лес лишенных листвы, мертвых деревьев.

И ни звука из тех, что обычно звучат в сохранившихся еще на Земле уголках дикой природы. Ни чириканья птиц, ни жужжания или стрекота насекомых. И никаких запахов… кроме легкого гнилостного душка, висевшего в воздухе.

Андрей мог тереть глаза и щипать себя сколько угодно — жуткое зрелище не исчезало и не менялось.

— Убедился? — раздался за спиной знакомый дребезжащий голос.

Кожин обернулся. Перед ним на мостках между Гродницей и местом посадки коптера стоял все тот же старик с внешностью опустившегося бродяги и речами безумного прорицателя. Стоял, как мог бы стоять Харон на борту своей знаменитой ладьи.

— Убежать невозможно, — добавил он. — От некоторых вещей.

— Измаил, — наполовину вопросительно, наполовину утвердительно произнес, обращаясь к нему, Андрей.

— Зовите меня так, если вам от этого легче, — отвечал старик с нехарактерной для себя вежливостью: даже на «вы» перешел. — Свое настоящее имя я забыл за ненадобностью. Ведь имя — это признак личности… что-то индивидуальное. То, что принадлежит именно тебе. Но какой от него толк, если ты сам себе не принадлежишь?

С этими словами он отступил по мосткам обратно в город, сделав затем приглашающий жест. Поняв, кому этот жест адресован, Кожин последовал за стариком. Признавая про себя, что альтернатива еще хуже — стоя возле ржавеющего коптера ловить уж точно было нечего.

— Ты… вы теперь говорите по-другому, — обратился Андрей к Измаилу, догнав его и идя рядом. — Почти как нормальный человек.

— Скорее, это вы теперь… на одной волне со мной, — Измаил мягко улыбнулся, и лицо его, утратив прежнее безумное выражение, сделалось добродушным, как у любящего дедушки, к которому приехал внук. — Все равно, как если бы мы прежде разговаривали на разных языках и не понимали друг друга. Тогда бы мои слова тоже звучали для вас невнятной тарабарщиной. Но потом вы бы выучили этот язык, и поняли: не тарабарщина это, а нормальная человеческая речь. Только… другая.

Кожин устало вздохнул.

— Ну… раз такое дело, — сказал он затем, — может, объясните тогда, что происходит? Только… без жутких пророчеств, пожалуйста… мне и так тошно. Как кошмарный сон какой-то. Этот городок как будто живой… и забавляется со мною, морочит, пугает. А вы, вроде, больше понимаете, что тут к чему.

— Последнего отрицать не стану, — старик кивнул эдак величаво и снисходительно, что больше бы подошло какому-нибудь монарху или дворянину старых времен, но уж никак не вязалось с его бомжеватым обликом. — Вот только назвать состояние Гродницы «жизнью» у меня, пожалуй, не повернется язык. Это, скорее, существование, причем донельзя извращенное. Как у вируса… вот, пожалуй, наиболее подходящее сравнение. Что до «морока» и «кошмарного сна», то здесь вы вообще попали пальцем в небо.

— Поясните-ка, — не понял Андрей.