Читаем Индеец с тротуара полностью

— Хорошо, мам, — сказала Лоретта и поднялась на второй этаж навстречу пронзительному призыву племянницы. Кора Ли была сухой и тут же перестала плакать, едва Лоретта взяла ее на руки. Она привыкла к своей тете — и знала ее лучше, чем собственную мать. Когда мама или Лоретта брали Кору Ли на руки, она успокаивалась, а когда девочку брала Арнита — плакала еще громче.

Коре Ли уже исполнилось девять месяцев, и для Лоретты она стала слишком тяжелой. Лоретта медленно спускалась по лестнице, осторожно ставя на ступеньку обе ноги и лишь затем нащупывая носком следующую. Собственно, куда ей спешить, думала Лоретта. Мама собирается расспросить ее о том, где она была после школы, и ей придется сказать правду. Пристальный, всевидящий мамин взгляд словно убивал в Лоретте любую ложь. Лоретта никогда не обманывала ее, даже в таких ситуациях, как сейчас, когда правда едва ли могла обрадовать маму.

Однако та уже успела забыть о Лореттином опоздании. Когда Лоретта вернулась на кухню, мама была поглощена разговором с Вильямом. Переложив ребенка на левую руку, Лоретта открыла холодильник, достала оттуда детскую бутылочку и сунула ее под горячую воду. Арните и в голову не пришло помочь сестре, хотя той даже двумя руками было тяжело держать Кору Ли, не то что одной. Когда Лоретта наконец села, пристроив Кору Ли у себя на колене и дав ей бутылочку, Лореттина левая рука ныла так, точно ее выдернули из сустава. Но она ничего не сказала сестре, лишь молча покосилась на нее. Та сидела на прежнем месте, вздернув красивый профиль, безразличная ко всему, кроме своих наманикюренных ногтей.

— Сегодня я внес тридцать долларов за печатный станок, — сообщил Вильям, усадив Рэндолфа на его высокий стульчик, велев Эндрю и Гордону угомониться и вернув за стол двойняшек, шлепнув одну из них по заду. (Невозможно было установить, которая из девочек напроказила; приходилось шлепать ближайшую, и это оказывало успокаивающее воздействие на обеих.)

— Ну так пойди и забери их обратно, свои тридцать долларов, — ответила мама. — Сколько раз я тебе говорила, у нас нету места для всей этой техники.

— Мама, но я не собираюсь держать его здесь, — возразил Вильям. Видно было, что он тщательно все обдумал. — Фредди Джеймс разрешил мне поставить станок у него в гараже. Пока я не сниму какое-нибудь дешевое помещение.

— Не нравится мне этот твой Фред Джеймс и, между прочим, никогда не нравился, — объявила мама. — До того как он пристроился ремонтировать автомобили, он ведь сидел в тюрьме... Ах, это он тебя взбаламутил! Или это твоя распрекрасная учительша, подружка твоя? Ей-богу, это она, белоручка! Ей, видите ли, мало, что у ее ухажера приличная работа. Ей подавай бизнесмена!

Было бесполезно указывать маме на то, что практически каждый молодой человек из их округи, за исключением Вильяма, бывал в тюрьме. Полицейские вроде Лэфферти имели обыкновение

арестовывать саутсайдских парней независимо от того, совершали они что-нибудь плохое или не совершали. Нередко их забирали целыми группами «по подозрению», просто за то, что они стояли на углу. Их держали неделями, а когда наконец приводили к судье и отпускали на свободу, на них уже успевали завести дела.

— Мама, оставь ты Ширли в покое, — попросил Вильям. Голос у него был ровным, но его верхняя губа чуть подрагивала — знак для Лоретты, что Вильям расстроен. — Во-первых, она не белоручка. Она свой человек, и ты бы это сразу поняла, если бы относилась к ней по-человечески. Хотя бы вполовину того, как она к тебе... А во-вторых, да будет тебе известно, что печатный станок — это моя собственная идея. Я еще со школы о нем мечтаю. — Вильям был и вправду расстроен. Он закурил, не кончив ужинать, чего никогда не позволял себе: мама не любила, когда курили за столом. Решив, что и ей теперь дозволено, Арнита потянулась к пачке и тоже закурила.

— Ну вот, воспитываешь детей, стараешься, чтобы они выросли приличными людьми, а они, нате вам — сидят за столом и дымят, как паровозы, — таков был мамин комментарий.

— Мама! — воскликнул Вильям, взмахивая сигаретой. — Я хочу, чтобы ты хоть раз постаралась понять меня. Ведь, чтобы стать печатником, я целых два года ходил на курсы. Если в ближайшее время у меня не будет станка, я забуду все, чему там научился. Я не хочу, чтобы все это пропало даром.

— А я, между прочим, всегда была против того, чтобы ты ходил на курсы. У тебя уже была хорошая работа. Так нет, зачем-то понадобилось еще и на курсы ходить.

В этом была суть маминой жизненной философии: будь благоразумен, обеими руками держись за то, что у тебя есть, и не тянись к большему и лучшему, иначе жизнь, та, которой живут белые, накажет тебя. Знай свое место, даже если оно жалкий угол. В мамином детстве, там, на Юге, где она жила, что-то наверняка сильно напугало ее, раз она так всего боится, размышляла Лоретта.

— И потом, если уж ты хочешь быть печатником, зачем тебе собственный станок? Неужели нельзя работать на кого-нибудь другого?