Читаем Империя туч полностью

Возчики-китайцы кричат Личке на ломаном немецком и английском. Но у Лички нет средств на то, чтобы нанять даже самую дешевую повозку. Дорогу из Тьенсина он провел в вагоне с лошадями, заплатив по-тихому вооруженному до зубов агенту компании Ху Ю-фена. Сейчас он уже вытряхнул из пальто и брюк с полфунта соломы и опилок. Личка подозревает, что от него несет конским навозом, собственного запаха не чувствует. В последний раз он купался в сеульском борделе. Ему известно, что каблук левого башмака держится на месте только лишь благодаря временной подошве. На каждом шагу подошва громко хлопает. Так что он старается ходить приставным шагом, не отрывая стопы, изображая хромоту.

Личка оглядывается на состав из Тьенсина, стоящий на самом конце пути. Для удобства наиболее значительных пассажиров повозки подъезжают прямо к вагонам. Все уже вышли, все уже уехали, никакая повозка там не ждет.

Он оглядывается на стены Татарского Города. Они высотой футов в пятьдесят, наверняка и такой же толщины, тянутся милями и милями, на восток и на запад. Гладкая геометрия их башен и прямоугольные пропорции тройных пагод нд воротами и башнями для стрелков придают этому месту ауру религиозной навязчивой идеи. Города человека не должны столь скрупулезно придерживаться идеалов геометрии и математики. Древние строения Европы поддаются времени как бы с облегчением; как это здорово разойтись в растворе и кирпичах и крошиться после тысячелетий архитектурной дисциплины. В Азии не существует льготного тарифа для ухода. Тысяча лет – это не отговорка. Он сплевывает черную слюну.

После того спешит за караваном верблюдов над крепостным рвом, в тень тоннеля за воротами. Теперь перед ним вход в Запретный Город и те Врата Небесного Спокойствия, о которых говорили французы. Все является ему до абсурда громадным: здания, площади, стены. Крыши желтые, стены розовые, небо по-зимнему синее. Мелодия и ритм китайского языка вызывают, что все мысли в его голове кажутся топорными и неспешными; многогранные камни, которые нужно катить под гору. В ноздрях – приправы и благовония, которых он не мог бы назвать и описать. Мимо него проходят пары монахов в желтых, серых, шафрановых одеяниях. Мимо него проносят паланкины, по-цирковому подвешенные между колышущимися мулами. Мимо него проходят отряды стражи, вооруженные копьями и мечами, словно в музее или в театре. Разносчики воды пропихиваются через толпу с наглостью святых мужей, которых никто не смеет тронуть. Здесь торгуют певчими птицами, чарами, часами, тканями, молитвами, афродизиаками, париками, насекомыми, книгами, реликвиями, змеями, мушкетами, лекарствами, ключами без замков, не имеющими пары сапогами. Костлявый индус в костюме в полоску, в тюрбане и с длинной седой бородой, по-профессорски выпрямившись, едет на велосипеде с очень высоким рулем: дети провожают его пением или смехом.

Личка стоит и кашляет. Он слышал, что это проклятие ветра из северных пустынь. Воздух сухой и жесткий. В Пекине практически никогда не бывает дождя. Вместо белых облаков над пастельными крышами Императорского Города висят демонические pancerwerk'и японских крейсеров открытого неба. Синева покраски делала бы их практически невидимыми на фоне чистого небосклона, если бы не длинные хвосты флагов с Восходящим Солнцем.