Читаем Империя туч полностью

Они выглядывают через окно на Вербовые Вершины. Продолжаются тренировки Первой Эскадры Неба. Самка-богомол лейтенанта Хане срезает в скашивающем полете верхушки сосен. Зависнув на пару секунд в апогее дуги, она сверкает очередями выстрелов из мелкокалиберной пушечки. Люди из Эскадрона Казе на ее стабилизаторах нарисовали огромные мандалы с вулканом Окачи в качестве axis mundi.

Затягиваясь папиросой. "Это уже, самое большее, несколько месяцев. Россия и не собирается уходить из Маньчжурии. Они не отвечают даже на дипломатические ноты". "Ты не желаешь о ней говорить". "А не о чем".

Отец Охоцкий машинально перебирает старые письма из Европы. Для них у него имеется высокая из лака, на десятки, сотни писем, перевязанных зеленым атласом в аккуратные пакеты.

"Женщины всегда вставали на пути моих личных амбиций. Я думал: зачем жениться? Бедную жену я не прокормлю; богатая втянет меня в сибаритство, и всякая – могила для моих планов. Денежную проблему Стах разрешил, только ведь я не ошибался. Для меня нужна была какая-то странная женщина, которая бы работала со мной в лаборатории. Я не умею жить с женщинами. Не умею жить с твоей матерью. Ты не высказываешься правдиво в словах бесед, пускай даже откровенных и продуманных, когда живешь так вот, тело в тело. Правдиво высказываешься в балагане домашних мелочей, в ауре нетерпеливости, в настроении руки, передающей тебе соль или сахар, в усталости банальностью. Я для этого не годился. Тогда, зачем женился? Мы не познали никакой близости в нашей близости. Нет, слушай! Я выезжал на свои научные предприятия, чтобы, не желая того, не причинить вреда. И я был откровенен даже перед собой: что убегаю от твоей матери. Сюда я тоже сбежал. Какой вызов! Какой шанс! Но, говоря по правде, сбежал! И пишу письма. Мы пишем друг другу письма. И это письма мужа жене, жены – мужу. Похоже, бывают и такие супружества: истинные в рассказах о супружестве. В записи, не в переживании. И она тоже, похоже, предпочитает иметь меня на бумаге. Когда мы высказываемся друг перед другом округлыми предложениями, чего не пережили лично. Погоди. Зачем я все это тебе говорю. Пока что вижк, что с тобой наоборот. Ты ничего не выскажешь. Даже не подумаешь. И сейчас ты прилагаешь столько сил, чтобы думать вокруг того, что отец столь откровенно подает кулаком в лицо. Ты живешь с нею день в день, сколько уже лет? Вы познали друг друга. Имеете эту близость. Это пережитая правда. И что ты с ней собираешься делать? Ничего не собираешься, вижу. Вы не высказались даже в отношении себя самих. Поверь мне, перед тобой нет бесконечности. Все умирает. В седой старости будешь писать какое-то письмо, завещание, воспоминание, и на краткий миг на дне сердца вспыхнет у тебя ужасная горечь, такой нервный плач, что ты будешь готов ударить себя ножом в грудь, лишь бы перестало. Перестанет. И то будет весь рассказ о твоем супружестве. Годами в твоей руке было самое драгоценное сокровище против черного одиночества, и ты не обдумал, не проговорился даже словом. Все прошло. Ладно, иди, играйся в войну".

В шепоте вееров, в стуке каблуков, в трели стекла, в крике шелка продвигается слава бедного народа. Сановники и аристократы, чужестранцы и японцы, одетые словно чужестранцы, мужчины и женщины, а между ними – тот, которого нет, который не пришел, и все обязаны были бы ожидать, что не придет, и к которому, тем не менее, обращают головы, снижают голос, водят пустым взглядом. Нет tennō. Надвигается война.

Кийоко продвигается по представительскому залу "Отеля Империал" рядом с доктором О Хо Кий; он во фраке, ослепляющим белой накрахмаленной грудью; она в платье из желтого и бордового шелка, выполненном в соответствии с проектом из прошлогоднего парижского модного журнала. Вокруг белых плеч Кийоко – облако шарфа из тафты.

Никто ее месяцами и годами не обучал походке и жестам европейской дамы. Каждое движение она выполняет, словно бы только что его придумала и впервые представляла всему свету. Никто не обучал ее позам и минам благородной скуки.

Скука, скука – вот знак высшей жизни. Кийоко видит на лицах этих господ и дам совсем недавно ободранных от ранга даймё благородную муку бесконечной усталости миром и людьми. Эта мина, эта усталость – думает Кийоко – это то же самое, когда, в соответствии с предыдущей придворной модой, зубы окрашивали в черный цвет. Красиво и благородно было представлять другим внутренний кариес – только ты не желал иметь кариеса. Кийоко прячет за веером и выражение лица, и смех, и зубы.

Никто и никогда не мог бы обвинить ее во вредной привычке скуки. Беспретенциозным любопытством она выдает наивность, недостойную тысячелетних мудрецов.

Это впервые она покинула сичо Окачи. Покинула Хоккайдо. Открыла ошеломительное бездушие большого города. Открыла рафинированный снобизм салонов. Увидела уличное движение Токио. Ездила на трамвае. Ночью слушала океанский шум двух миллионов дыханий. Не имея возможности заснуть на мягком матрасе гостиничной кровати.