Читаем Империя полностью

После приветствия императора и парадного марша на арене появились особые слуги, которые стали проверять оружие у бойцов. Зазубренное, ненадежное или тупое они отбирали и заменяли его острым и надежным, ибо никто не хотел лишиться кровавого зрелища. Остальных, менее известных, бойцов даже не допускали на арену, а держали в подвале Колизея. Все понимали, что они будут выступать в роли мяса и служить для разогрева публики. Там же, как скот, стояли преступники, военнопленные и беглые рабы, которых поймали и приговорили к смерти. Их выпустят на арену в первую очередь, без оружия и доспехов, просто на убой, для того чтобы бойцы смогли размяться и опробовать свое оружие перед настоящими схватками. В темном углу сидел странный боец – тот самый, которого Александр купил несколько лет назад у работорговца. Неподалеку от него был и германец, которого тогда на рынке он заставлял прыгать и бегать. Рядом находились еще с десяток гладиаторов из собственной школы Александра. Ратибор сидел на полу, не обращая ни на кого внимания и рассматривая дешевый шлем, который ему выдали из здешнего арсенала. Доспехи тоже были ветхими и сомнительными по качеству. Словом, все было сделано для того, чтобы публика с первого взгляда на бойцов понимала, за кого нужно болеть, а кто наверняка погибнет сегодня на арене. Ратибор держал шлем перед собой и пристально смотрел на забрало, словно это было чье-то лицо. Напряженно, не моргая, он вглядывался в холодное, бездушное железо. Он думал о своей родине, о своем отце, о бескрайних, занесенных снегом лесах. О морозе, который сковывал все живое, при котором даже птицы переставали щебетать на деревьях. Все здесь было ему чуждо, и лишь смерть прельщала его в последнее время. Но беда была в том, что он, Ратибор, сын Ярослава, даже в плену ощущал себя княжичем, а никак не рабом. Если бы он был одним из невольников, то сейчас бы стоял вместе с ними в их презренной кучке и сожалел о том, что ему не пережить этот день. Но Ратибор мыслил по-другому. Он и думал о другом, и жил иначе. Потому-то Александр и держал его отдельно. Нельзя сломать то, что не ломается, нельзя покорить то, что не покоряется. Германец наблюдал за собратом по несчастью, косясь исподлобья, и, судя по всему, думал, что тот совершает какой-то магический обряд или готовится к смерти. До этого Ратибора они не видели: Александр всегда держал его отдельно от всех. Вот и теперь русич находился в стороне, а остальные тоже не особенно желали подходить к нему. У гладиаторов нет друзей: в любой день твой друг может стать твоим врагом на арене, и тогда тебе придется сражаться с ним, чтобы не умереть самому.

Но вот раздались глухие звуки труб, означавшие начало резни. Под барабанный бой, резкие трели рожков, визг и свист толпы появлялись те, кто вступит в бой не на жизнь, а на смерть. Блистая доспехами, вышли гладиаторы имперской школы и самых знатных людей Рима. Тут же со скрежетом поднялись ворота и на арену выгнали тех, кому оказывалась честь умереть на глазах многотысячной толпы. Крик и шум прошелся по скамьям арены.

– Ну, Понтий. Ты же ожидал начала конца? – с иронией проговорил Марк. – Так вот оно.

Под музыкальное сопровождение на арену выходили все новые и новые гладиаторы с самым различным вооружением, что позволяло держать публику в постоянном напряжении. А с противоположной стороны появлялись все новые и новые смертники, без оружия и без права выбора. Бойцы, закаленные в битвах, хорошо вооруженные и закованные в броню, кинулись на беззащитных невольников. И вновь толпа поднялась с аплодисментами, и вновь среди них были Луций и Понтий. И вновь Ромул сидел, словно тень, бледный от увиденного. И снова Марк лишь обвел их всех взглядом.