Читаем Империя полностью

– Ты удивляешь меня! Трудно писать заповедь, которую сам никогда не соблюдал? Ты отлично знаешь, что тяга к убийству заложена в вашей природе. Скольких ты лишил жизни, Луций? А скольких еще ты убьешь? Я знаю тебя, твою сущность. Все, кто связан с тобой, умирают: отец, Ромул, Мартин, тысячи и тысячи людей. Интересно, когда ты успел пересмотреть свои принципы? А если убийство станет избавлением от страданий? Как думаешь, ты будешь стоять на месте, исполняя наказы Его, или все же сжалишься над несчастным? Молчишь? Что же, посмотрим.

7. «Не прелюбодействуй».

– Ха-ха-ха! Похоть! Еще одно доказательство вашей скотообразности! Ты же видел, как проводят время римские аристократы, рабовладельцы и сам император. Для кого эта заповедь? Ты же не сможешь остановить людей этими словами от ублажения их тел? Подумай сам: твой друг Ромул поплатился жизнью за связь с гетерой. Ты лично приказал его убить, помнишь? Конечно, помнишь. Ради плотских утех вы предаете семьи, детей, родных, жен, друзей, собственные принципы. Нет, мой ученик, лучше вычеркни эту заповедь – похоже, для вас она неосуществима.

8. «Не кради».

– И снова ты неправ. Человек завистлив и ленив. Вам проще взять чужое, чем заработать свое. Ты хочешь сказать, что солдаты будут следовать этому правилу на войне? А как будут существовать ваши государства, если правительство не будет обворовывать собственный народ? Нелогично все получается, не кажется ли тебе?

9. «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего».

– А как же тогда будут существовать ваши суды? Римское право – право для тех, у кого есть сестерции. Думаешь, кому-то нужны честные показания? На них судьи не разбогатеют. Вы никогда не сможете жить без лжи. Пока лгут судьи, пока лгут ваши первосвященники, пока лгут цари и императоры, вы будете существовать.

10. «Не желай дома ближнего твоего, не желай жены ближнего твоего, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего».

Еле дописал Луций и так тяжело выдохнул, будто совершил переход через Альпы.

– Глупец. Ты пытаешься записать за ним то, что понятно только ему и его отцу. Людям этого не осознать. Да им и не нужно это осознание. Ты мучаешь себя, Луций. Ты не такой, как он. Вернись! Ты будешь править миром. Я могу все уладить.

– Ты обманул меня, Марк. Ты отнял у меня все человеческое. Ты превратил меня в то, что я есть.

– Разве? Ты хочешь сказать, это я заставлял тебя делать те ужасные вещи, которые ты совершил? Я заставлял тебя вырезать целые деревни, распинать тысячи людей, насиловать, грабить, проливать кровь? Разве все это заставлял тебя делать я? Согласись, тебе это нравилось самому. Нравилось быть богом, вершить людские судьбы, быть никому не подвластным. Признайся мне, что ты чувствовал, когда убивал?

– Ничего. Ничего я не чувствовал.

– Вот видишь, в тебе есть то, чего нет в других. Не причисляй себя к этим ничтожествам. Возвращайся! Все готово для свержения Тиберия. Рим устал от его власти. Твой легион ждет тебя, ждет своего императора. Луций, пойдем со мной.

Из воздуха показалась протянутая к генералу рука, затем появился черный силуэт человека из блестящей ртути. Комната преобразилась, зазвучали трубы. По улице, отбивая шаг, маршировали легионы, которые возглавлял Луций на колеснице. Народ славил своего правителя. Генерал приветственно поднял руку, и очарованная толпа взорвалась в радостных овациях. Луций разглядел стоящего среди людей Иисуса, рядом были его отец и друзья. Из толпы вырвалась маленькая девочка: сестра Мартина радостно бежала к нему, но кони неслись вперед. Человек в черном балахоне отчетливо выделялся из толпы, он ждал развязки. С другой стороны стоял тот, кто открыл ему глаза, и тоже ждал. Он император, он не может свернуть. Он власть, он генерал Черного легиона, не знающий пощады и поражения. Он человек, созданный по Его образу и подобию! Смертный! Человек! Поводья натянулись и лошади уперлись копытами в землю. Народ ахнул. Юлия улыбнулась. Черная фигура развернулась и скрылась в толпе. Луций вздохнул и открыл глаза. Наваждение кануло в небытие.

– Что пишешь? – Иисус стоял совсем близко.

– Хочу записать то, чему ты учишь, то, что ты делаешь. Хочу хоть как-то искупить свои деяния. Хочу помогать тебе.

– Это опасно, Луций.

– Не опаснее того, чем я занимался прежде. Думаешь, идти к власти легче?

– Может быть, может быть. А как ты собираешься назвать свою книгу?

– Не знаю. Я не думал об этом.

– А как по-гречески будет книга?

– Библия, – мгновенно ответил Луций.

– По-моему, прекрасное название. Ложись спать, мой ученик, впереди трудные дни.