Цицерон увидел меня и знаком велел подойти ближе. Я наклонился и поцеловал влажный лоб Туллии, а потом отступил и присоединился к другим в полутьме. Вскоре после этого дыхание умирающей стало замедляться. Промежутки между вдохами стали длиннее, и мне то и дело чудилось, что она уже умерла, но потом она снова принималась хватать ртом воздух. Когда же ей действительно пришел конец, все было по-другому, и ошибиться в этом было невозможно: долгий вздох, легкая дрожь, пробежавшая по всему телу, и, наконец, полная неподвижность — Туллия отошла в вечность.

XIII

Похороны состоялись в Риме. Во всем случившемся была лишь одна хорошая сторона: Квинт, брат Цицерона, от которого тот отдалился после ужасной сцены в Патрах, сразу после нашего возвращения заглянул к нам, чтобы принести соболезнования. Братья вместе сидели рядом с гробом, не говоря ни слова и держась за руки. В знак примирения Цицерон попросил Квинта сочинить панегирик, сомневаясь, что сможет справиться с этим сам.

В остальном же это было одно из самых печальных событий, какие я когда-либо видел: длинная процессия, шествующая на Эсквилинское поле в ледяных зимних сумерках; погребальное пение музыкантов, мешающееся с карканьем ворон в священной роще Либитины; маленькое, закутанное в саван тело на похоронных дрогах; измученное лицо Теренции, казалось обратившейся от горя в камень, подобно Ниобе; Аттик, поддерживающий Цицерона, когда тот поднес факел к погребальному костру, и наконец — огромная простыня пламени, которое внезапно взметнулось и осветило жгучим красным заревом наши застывшие лица, похожие на маски в греческой трагедии.

На следующий день Публилия появилась на пороге нашего дома вместе с матерью и дядей, дуясь из-за того, что ее не пригласили на похороны, и полная решимости переехать обратно к мужу. Она произнесла маленькую речь, явно сочиненную кем-то другим, которую она выучила наизусть:

— Муж мой, я знаю, что твоя дочь неприязненно относилась к моему присутствию, но теперь, когда эта помеха исчезла, надеюсь, мы сможем возобновить нашу супружескую жизнь и я помогу тебе забыть горе!

Однако Цицерон не желал забывать горе. Он хотел погрузиться в него, хотел, чтобы оно его поглотило. Не сказав Публилии, куда направляется, он в тот же день бежал из дома, взяв урну с прахом Туллии, и обосновался у Аттика, на Квиринале, где на несколько дней заперся в библиотеке, ни с кем не видясь и составляя огромный указатель всего, что написали философы и поэты о способах справиться с горем и кончиной близкого человека. Он назвал этот труд «Утешением», а позже рассказал мне, что во время работы слышал, как пятилетняя дочь Аттика играет в своей детской в соседней комнате в точности как Туллия, когда сам он был молодым защитником:

— Этот звук был для сердца острым, как раскаленная докрасна игла; он не давал отвлечься от моего занятия.

Обнаружив, где он, Публилия начала докучать Аттику, прося пустить ее в дом, и Цицерон снова бежал — в самое новое и самое уединенное из своих владений: виллу на крошечном островке Астура, в устье реки, совсем рядом с Анцийским заливом. Остров, полностью необитаемый, порос отдельными деревьями и целыми рощицами, через которые были проложены тенистые тропинки. Пребывая в этом уединенном месте, Цицерон прервал всякие сношения с людьми. В начале дня он скрывался в густом колючем лесу, где ничто не нарушало его раздумий, кроме криков птиц, и не показывался до вечера.

«Что есть душа? — спрашивает он в своем „Утешении“. — Это не влага, не воздух, не огонь и не земля. В этих стихиях нет ничего, что порождает силу памяти, ума или мысли, ничего, что позволяет помнить прошлое, предвидеть будущее или постигать настоящее. Скорее, душа должна считаться пятой стихией — божественной и потому вечной».

Я остался в Риме и занимался всеми его делами — денежными, домашними, литературными и даже семейными, поскольку теперь мне приходилось отражать натиск незадачливой Публилии и ее родственников, притворяясь, будто я понятия не имею, где находится Цицерон. Проходили недели, и его отсутствие становилось все труднее объяснять не только его жене, но также клиентам и друзьям. Я сознавал, что его доброе имя страдает, — считалось, что мужчина не должен безраздельно предаваться горю. Пришло много писем с соболезнованиями, в том числе несколько слов от Цезаря из Испании, и я переслал их Цицерону.

В конце концов Публилия обнаружила его тайное убежище и написала ему, объявляя о своем намерении посетить его вместе со своей матерью. Чтобы спастись от пугающей встречи, Цицерон покинул остров с прахом дочери в руках и в конце концов нашел в себе храбрость написать жене письмо, сообщая о желании развестись с ней. Без сомнения, он проявил трусость, не сказав ей об этом в лицо. Но он понимал, что бесчувственность, проявленная ею после смерти Туллии, полностью загубила их необдуманный брак. Он предоставил Аттику улаживать денежные дела, что повлекло за собой продажу одного из домов, и пригласил меня присоединиться к нему в Тускуле: мол, у него есть замысел, который он желает обсудить.