Читаем Империй. Люструм. Диктатор полностью

Туллия снова забеременела от Долабеллы, — как она мне сказала, это произошло во время пребывания ее мужа в Тускуле. Сперва она пришла в восторг от этого открытия, посчитав, что ее брак спасен, и Долабелла как будто тоже был счастлив. Но когда Туллия вернулась в Рим с Цицероном, чтобы присутствовать на триумфах Цезаря, и отправилась в дом, который делила с мужем, собираясь приятно удивить его, то обнаружила в своей кровати спящую Метеллу. Это было ужасным потрясением, и я до сего дня я чувствую глубокую вину за то, что не предупредил ее о виденном мной во время предыдущего посещения этого дома.

Туллия спросила моего совета; я предложил ей без промедления развестись с Долабеллой. Ребенок должен был появиться на свет через четыре месяца, и, если бы она во время родов была замужем, Долабелла, согласно закону, получал право забрать его, но при разводе все становилось куда сложнее. Долабелле пришлось бы через суд доказать свое отцовство, и тогда в распоряжении Туллии, по крайней мере, оказывался лучший из всех возможных защитников — ее отец. Она поговорила с Цицероном, и тот согласился: ребенок должен был стать его единственным внуком, и он не собирался смотреть, как малыша отбирают и вверяют заботам Долабеллы и дочери Клодия.

Поэтому в то утро, когда Долабелла должен был уехать вместе с Цезарем на испанскую войну, Туллия вместе с отцом отправилась в его дом и сообщила, что их брак прекращает существовать, но она желает сама заботиться о ребенке. Цицерон рассказал мне, как отнесся к этому Долабелла:

— Негодяй просто пожал плечами, пожелал ей удачи с ребенком и сказал, что, конечно, тот должен остаться с матерью. А потом оттащил меня в сторону и сообщил, что сейчас никоим образом не может возвратить ее приданое и надеется, что это не отразится на наших отношениях! Что тут скажешь? Вряд ли я позволю себе враждовать с одним из ближайших сподвижников Цезаря. К тому же я до сих пор не могу заставить себя окончательно возненавидеть его.

Цицерон мучился и винил себя за то, что довел дело до беды:

— Я должен был настоять на разводе в тот самый миг, когда услышал о его поведении. А теперь как ей быть? Брошенная мать, тридцатиоднолетняя, со слабым здоровьем и без приданого, едва ли может рассчитывать на удачный союз.

Если кто и должен сочетаться браком, мрачно осознал Цицерон, так это он сам, как бы мало ему этого ни хотелось. Ему нравилось новое холостяцкое существование, он предпочитал жить со своими книгами, а не с женой. Теперь ему было шестьдесят, и, хотя он все еще выглядел достойно, плотские желания, даже в юности не сильно снедавшие его, стали угасать. По правде говоря, он ухаживал за женщинами тем больше, чем старше становился. Ему нравились пирушки в обществе юных особ — однажды он даже возлежал за одним столом с любовницей Марка Антония, актрисой Волумнией Киферидой, выступавшей обнаженной, — чего в прошлом сам ни за что бы не одобрил. Но он ограничивался тем, что бормотал любезности за трапезой и порой отправлял наутро с гонцом любовное стихотворение.

К несчастью, ему необходимо было жениться, чтобы раздобыть деньги. Теренция втайне забрала свое приданое, нанеся удар по его состоянию, и к тому же Цицерон знал, что Долабелла никогда не возместит ему приданого Туллии. Хотя у Цицерона было много домов — в том числе два новых, на острове Астура, рядом с Анцием, и в Путеолах, на берегу Неаполитанского залива, — он едва мог их содержать. Вы можете спросить: тогда почему же он не продал некоторые из них? Но Цицерон никогда так не поступал. Он всегда жил согласно правилу: «Доходы должны соответствовать расходам, а не наоборот». Теперь, когда нельзя было увеличить доходы, выступая в судах, единственный выход состоял в том, чтобы снова взять богатую жену.

Это грязная история. Но я с самого начала поклялся рассказывать правду, и я это сделаю. Имелись три доступные невесты. Одна — Гирция, старшая сестра Авла Гирция. Ее брат безмерно разбогател в Галлии и, чтобы сбыть эту надоедливую женщину с рук, готов был предложить ее Цицерону с приданым в два миллиона сестерциев. Но, как выразился Цицерон в письме к Аттику, имея в виду Гирцию, «я не видел ничего более скверного»[130]. Ему казалось нелепым, что для сохранения его красивых домов следует ввести в них некрасивую жену.

Далее шла Помпея, дочь Помпея Великого. Раньше она была замужем за Фавстом Суллой, который владел рукописями Аристотеля и недавно был убит в Африке, сражаясь за сенат. Но если бы Цицерон женился на ней, то Помпей-младший — человек, угрожавший убить его на Керкире, — стал бы его шурином. Это было немыслимо. Кроме того, Помпея очень напоминала своего отца.

— Ты можешь вообразить, — сказал мне мой бывший хозяин, содрогнувшись, — каково это — просыпаться каждое утро рядом с Помпеем?