Читаем Империй. Люструм. Диктатор полностью

Большую часть своей жизни я наслаждался отменным здоровьем, но теперь, когда мы добрались до холодных высот Арпина и сделали там остановку, я начал дрожать и на следующее утро едва мог двигать руками и ногами. Когда я попытался продолжить путь вместе с остальными, то потерял сознание, и меня отнесли в кровать. Цицерон был невероятно добр ко мне. Он отложил отъезд в надежде, что я поправлюсь, но моя лихорадка усугубилась, и впоследствии мне рассказали, что он провел долгие часы у моей постели. Он все-таки был вынужден оставить меня в том месте, велев домашним рабам заботиться обо мне так же, как о нем самом, а два дня спустя написал мне из Кум, сообщая, что посылает своего доктора-грека, Андрика, и повара: «Если любишь меня, береги здоровье и, когда вполне поправишься, приезжай к нам. Будь здоров»[99].

Андрик дал мне слабительное и пустил кровь, а повар готовил изысканные яства, но я был слишком болен, чтобы их есть. Цицерон постоянно писал мне. «Твое здоровье невероятно беспокоит меня; если ты освободишь меня от этой тревоги, я освобожу тебя от всяких забот. Я написал бы больше, если бы считал, что ты уже в состоянии охотно читать. Все свои способности, которые я ставлю очень высоко, употреби на то, чтобы сберечь себя для меня и себя самого. Еще и еще прошу тебя лечиться тщательно».

Спустя неделю или около того лихорадка ослабла, но было уже слишком поздно отправляться в Кумы. Хозяин предложил присоединиться к нему в Формиях, когда он будет возвращаться в Рим. «Постарайся, мой Тирон, чтобы я там нашел тебя окрепшим. Мои или, вернее, наши скромные занятия замерли от тоски по тебе. Аттик находится у меня; он весел и доволен. Он пожелал послушать наши сочинения, я сказал, что без тебя все у меня немо. Приготовься снова служить нашим музам. К назначенному сроку мои обещания будут выполнены. Постарайся совсем поправиться. Вскоре я буду рядом с тобой. Будь здоров».

«Я освобожу тебя от всяких забот», «К назначенному сроку мои обещания будут выполнены». Я перечитывал письма Цицерона снова и снова, пытаясь понять эти два предложения, и решил: видно, он сказал мне что-то, когда я был в бреду, а я не запомнил, что именно.

Как и было условлено, я появился на вилле в Формиях после полудня в двадцать восьмой день апреля, в мой пятидесятый день рождения. Погода была отнюдь не благоприятной — холодной и ветреной, с моря то и дело приходили порывы дождя. Я все еще чувствовал слабость и ускорил шаг, стараясь побыстрее войти в дом, чтобы не промокнуть до костей. От этого небольшого усилия у меня закружилась голова.

Дом казался заброшенным, и я задумался: может, я неправильно понял данные мне указания? Я переходил из комнаты в комнату, пока не услышал в триклинии сдавленный мальчишеский смех. Отодвинув занавеску, я обнаружил, что триклиний забит людьми, пытающимися сохранить тишину: там были Цицерон, Теренция, Туллия, Марк, юный Квинт Цицерон, все домашние рабы и (что еще более странно) — претор Гай Марцелл со своими ликторами. Тот самый благородный Марцелл, чью жену Цезарь собирался подарить Помпею, — у него была вилла неподалеку.

При виде моего удивленного лица все они начали смеяться, а потом Цицерон взял меня за руку и повел на середину комнаты, в то время как остальные расступились. Я почувствовал, как у меня подгибаются колени.

Марцелл громко спросил:

— Кто желает в этот день освободить своего раба?

Цицерон ответил:

— Я желаю.

— Ты законный его владелец?

— Да.

— На каком основании он должен быть освобожден?

— Он выказал великую верность и с тех пор, как родился в рабстве, образцово служил нашей семье, в особенности мне, а также римскому государству. У него неиспорченный нрав, и он заслуживает свободы.

Марцелл кивнул:

— Можешь приступить.

Ликтор коснулся прутом моей головы. Цицерон шагнул, встав передо мной, схватил меня за плечи и произнес краткие, полагающиеся в этом случае слова:

— Этот человек должен быть свободным.

В глазах его стояли слезы, в моих тоже.

Он ласково повернул меня, пока я не оказался к нему спиной, а потом отпустил — так отец выпускает ребенка, чтобы тот сделал первые шаги.

Мне трудно описать радость освобождения. Квинт выразил это лучше, написав мне из Галлии: «Я не мог бы быть более счастливым, мой дорогой Тирон, поверь мне. Прежде ты был нашим рабом, но теперь ты наш друг».