Читаем Императорский покер полностью

До 1805 года, а конкретно — до Аустерлица, французский солдат представлял собой базовый фундамент Бонапарта, его режима и его игры. Связанный с ним более чувствами, чем дисциплинарно, и осознанный ("солдат-гражданин", знающий на память речи Марата, Дантона и Сен-Жюста под названием "Свобода, равенство, братство"), настоящий интеллигент среди солдатской континентальной братии, он посещал всю Европу за счет посещаемых стран и хвалился этим. А поскольку посещал он их пешком, то под конец устал. Но отдыха все никак не было видно, зато все чаще ему грозил отдых в земле, рядом с ранее захороненными боевыми друзьями. И как раз это его начало поначалу беспокоить, а потом и злить.

Этот солдат не понимал, что постоянные войны развязываются не его идолом (и Наполеон постоянно старался вбить это в его голову своими воззваниями), а теми, idée fixe для которых стало свержение "корсиканского узурпатора" с трона — англичанами, которые платили за это золотом, и законным императором, Александром. Причины ему были до лампочки, важнее для него были эффекты. А вот эффекты не всегда бывали радостными. Солнце, осветившее поле битвы под Аустерлицем, и которое император назвал "солнцем победы", не могло опровергнуть факта, что точнехонько в то же самое время тратящая массу средств на празднование побед Франция очутилась на краю экономического банкротства. А кто его чувствовал более всего болезненно? Семьи крестьян, рабочих и ремесленников, то есть семьи храбрых, но постоянно отсутствующих дома французских парней.

Не на последнем месте были и другие обстоятельства из разряда, скорее, интимных, поскольку соломенные многие годы жены и невесты призывников испытывали страшный голод не одного только хлеба, и от этой нужды им в головы приходили всяческие глупые мысли. И солдату постепенно все это перестало нравиться. "Бога войны" он все так же обожал, но войну любить перестал.

Первым это заметил один из честнейших офицеров Великой Армии, генерал Мутон, в канун… Аустерлица. Когда собравшиеся вокруг Наполеона штабные начали кадить перед ним ладаном, расписывая энтузиазм армии, радостные восклицания и т. д. (один из наиболее усердных даже заверял, что "армия с радостью пойдет маршем даже в Китай"). Мутон на все это сухо заявил так:

— Вы обманываетесь, господа, и, что самое плохое, обманываете и императора. Все те "ура", на которые вы ссылаетесь, доказывают нечто совершенно противоположное. Армия устала и желает мира, а здравицы в честь Его Императорского Величества провозглашает только лишь потому, что только он один способен этот мир обеспечить…

И далее, не обращая внимания на "незаметные" знаки заткнуться:

— Я прекрасно понимаю, сколь болезненны для вас эти мои слова, но правда именно такова. Армия находится на пределе сил. Если она получит приказ продолжать сражаться, она подчинится, но уже вопреки собственному сердцу — по принуждению. Армия проявляет столько энтузиазма в канун битвы, поскольку надеется, что завтра все закончится, и они все смогут вернуться домой.

Эти слова, лучше всего свидетельствующие о гражданском мужестве их автора (французский историк Мансерон назвал его "Кассандрой, которую Наполеон посадил в своем штабе") стоили Мутону маршальского жезла — он не получил его от Бонапарта, хотя заслуживал многократно больше, чем большинство из тех, что его получили.

Мутон несколько пересолил в своей отважном выступлении, но оказался хорошим (с точки же зрения Бонапарта, скорее, "плохим") пророком. Именно в ходе очередной войны с Россией, в 1807 году, после нескольких битв — вместо "Да здравствует император!" — выкрики: "Да здравствует мир!". В этом плане император обладал абсолютным слухом, и он понял, о чем это свидетельствует. Отчасти, виноваты были атмосферные условия, та "пятая стихия", как называли польскую грязь (кампания проходила во время весьма гадких зимы и весны), но только лишь частично.

Так что в этот раз Наполеон в меньшей степени ставил на солдатские массы, в большей степени — на маршалов. Он должен был поступить так и по иной причины: из невозможности разделиться на трех "богов войны". Операции в этой войне шли на громадном фронте, и потому отдельные корпуса большую часть времени воевали самостоятельно, или взаимодействуя друг с другом, они были лишены непосредственного надзора со стороны Наполеона. Такое происходило и перед Аустерлицем, но недолго и в очень малом масштабе. На сей раз маршалам предстояло сдать более серьезный экзамен, и, что самое интересное, они сдали его на "отлично". На это недолгое время они позабыли про вражду, поддерживали один другого и действовали заодно, словно братья. Сами они еще не устали, семьи их не бедствовали, а любовницы в любом количестве находились на месте любого постоя. И им все время было мало титулов и лавров. Потому-то в этом раунде они сделались фигурами.