Читаем Император вынимает меч полностью

Когда же на Апеннины пришла новая бела — Ганнибал, сенат направил Марцелла в Сицилию сражаться против разорявших сикелийские берега эскадр пунов. Это была не та война, о какой мечтал Марцелл, но он не корил судьбу, а воевал — воевал яростно и умело. Но пришел день Канн, и Рим вдруг обнаружил, что у него больше нет войска, как нет и полководцев. Разве что Фабий, но тот был умел лишь в изматывающих маневрах, что неспособны поднять дух воинов и вызывают насмешки врага. Разве что…

— Марцелл! — дружно вскричали квириты. — Марцелл! Как мы могли забыть о Марцелле?!

Рим вовремя вспомнил о Марцелле, ибо положение города к тому времени было катастрофическим. Ганнибал напрасно не пошел на Рим, как советовал ему старый рубака Махарбал. Город не устоял бы даже перед горсточкой нумидийцев. Но Пуниец остался на месте, а вместо него в Рим пришла весть об ужасающем поражении.

Эта весть подкралась черной молвой, и поначалу в нее не поверили. Верней, никто не хотел верить, но страх и боль змеей проникали в сердца.

Рим всполошился. Напрасно сенаторы кричали на форуме перед народом, убеждая, что все это — не более, как вражеский вымысел — дабы посеять панику. Стенания и вой женщин, матерей и жен тех, кто ушли на битву с Пунийцем, заглушали голоса досточтимых сенаторов.

Отцы Города растерялись. Средь них было не так уж много решительных мужей. Самые решительные вступили в войско и теперь… Никто не знал, что с ними теперь.

Но, хвала богам, в Риме остался Фабий. Старик взял слово и предложил — точней, приказал:

— Нечего распускать сопли! Побеждены мы иль победили, скоро станет известно. Пока же надлежит принять меры на тот случай, если и впрямь побеждены. Пусть у ворот станет крепкая стража, а на дороги будут посланы всадники, которые или встретят гонцов от Варрона и Павла, или же предупредят нас, если объявится неприятель!

Гора свалилась с сенаторских плеч.

— Да будет так! — постановили отцы Города.

Несколько десятков юношей на самых быстрых конях были отправлены на Аппиеву и Латинскую дороги. Вскоре некоторые из них вернулись, подтвердив слух о поражении новыми слухами, а потом прискакал гонец из Венусии, от Варрона, привезший послание консула. Варрон сообщал о катастрофе, постигшей войско, о бесчисленных жертвах, Городом понесенных. Рим окрасился в траурные цвета. Но дабы скорбь не стала причиной гибели города, сенат постановил ограничить срок траура тридцатью днями.

Варрон написал, что сумел собрать десять тысяч воинов. Это было уже что-то. Сенат немедленно принял решение о мобилизации еще четырех легионов. Так как большинство римских граждан пали в сражениях, либо пребывали в плену, в армию записывали даже шестнадцатилетних. За государственный счет были выкуплены восемь тысяч рабов, давших согласие сражаться за Город. Были освобождены из тюрем и получили прошение преступники, готовые записаться в войско. Брали всех, кто способен держать оружие, но далеко не каждый способный признавался достойным. Сенат отказался выкупить пленных, каких хватило бы на добрых два легиона. Тит Манлий Торкват, в прошлом славный полководец, один из тех Торкватов, что всегда славились любовью к обычаям, заявил:

— Воин, сложивший оружие один раз, без колебаний сложит его вновь. Мы вернем Городу десять тысяч трусов, а Ганнибал получит деньги для новой войны! Не бывать тому!

— Не бывать! — поддержали сенаторы.

Сенат отказал пленным в выкупе. Все они должны были вернуться назад к Ганнибалу, а когда некоторые, вопреки воле народа, пожелали остаться, их выдворили из Города силой.

Неслыханная беда ожесточила сердца, укрепила их. Каждый старался забыть о своей личной боли, отдать все силы, а, если потребуется и жизнь, во благо Города. Все, кто имели на это силы, вступали в войско. Юнцы прилежно учились владению мечом и пилумом, седобородые старики, служившие еще под началом Дуилия и Регула, нахохлившимися воронами стояли на городских стенах.

Не хватало оружия, и сенат решил вооружить новобранцев трофейными галльскими мечами и щитами, захваченными когда-то Фламинием. Кузнецам было велено ковать мечи по иберскому образцу. Новым мечом — его назвали гладий — намеревались перевооружить все легионы.

Богачи добровольно несли в храм Сатурна[39] мешки с серебром и дорогую посуду, те, кто не имел звонкой монеты, отписывали в казну наделы, купцы передавали товары и выручку государству, жены и юные девы жертвовали во имя спасения родины свои украшения. Вскоре казна была наполнена, новые легионы надежно прикрыли город, распущенность и другие пороки исчезли, словно выжженная огнем чумная язва.

Марцелл прибыл в город как раз в тот день, когда на форуме пороли некоего Кантилия. Он был писцом при великом понтифике и соблазнил сразу двух весталок. Нарушивших обет девиц живьем зарыли в землю, а Кантилия забил до смерти сам великий понтифик.

— Хорошо! — одобрил Марцелл. — Я вижу, Рим созрел для серьезной войны! — Марцелл был невысокого мнения о своих предшественниках, но с похвалой отозвался о Ганнибале. — Наконец-то нашелся тот, кто научил нас с уважением относиться к врагу!