Читаем Император вынимает меч полностью

Пение птицы больше не радовало Филомелу. Солнце уползло за стену, мраморная плитка захолодила кожу. Девушка осторожно потрогала рукой воду: летом она нередко купалась в бассейне, устроенном заботами Эпикома. Вода показалась ей холодной, в животе неприятно кольнуло. Филомела прекрасно понимала, что вода не столь уж холодна, и что виной всему ее дурное настроение, но ничего не могла с собой поделать. Достаточно, что она не вымешала это свое настроение на слугах, обожавших молодую госпожу.

От этой мысли плаксивая гримаска вновь сменилась улыбкой. Филомела почувствовала расположение к окружающим ее людям, которых очень скоро должно стать больше. Она осторожно потрогала свой большущий живот, уродливым горбом выпиравший из-под хитона. [Как хорошо!] — подумалось ей. Как хорошо, что уже скоро! Эпиком будет счастлив. А счастье мужа было самым важным для Филомелы. Ведь она безумно любила его.

В небе, очерченном четырехугольной рамкой крыши, появилось облачно, легкое и непостоянное. Любит или не любит? В этом вопросе также было нечто непостоянное, словно облачко. Еще недавно Филомела была уверена, что любит, и вот теперь ею овладевало сомнение. Нет, все же она не знала, любит или не любит, счастлива или нет. Не знала…

[Пустые мысли!] — пожурила себя Филомела. Пустые мысли лезли в голову. Зачерпнув горстью воду, девушка швырнула капельки в воздух. Те на мгновение засверкали, достав в высшей точке полета лучей садящегося солнца, а потом вновь потухли.

Послышался стук открываемой двери. Филомела живо обернулась. Во двор вошел Эпиком, улыбнувшийся жене. Филомела поднялась и пошла навстречу. Ей хотелось побежать, но живот, страх боли и боязнь навредить ребенку сдерживали шаг. Эпиком обнял жену, та прижалась к нему.

— Как дела? — спросила она.

— Как дела? — спросил он.

Они произнесли эти слова одновременно, слив их в один общий вопрос. Оба рассмеялись.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Эпиком.

— Хорошо, — сказала Филомела, и это было неправдой, потому что сегодня в низу живота дергало сильней, чем обычно.

— Хорошо, — повторил муж, и Филомеле показалось, что он чем-то озабочен.

— Что-то случилось?

— Да нет, ничего, — откликнулся Эпиком. — Война, везде война. Сегодня пришло известие, что раздоры охватили Сицилию.

Эпиком имел немалые интересы в Сиракузах и Леонтинах, и сицилийские события не могли его не тревожить.

— Ну и что! — с оттенком неприязненного пренебрежения воскликнула Филомела. Ей предстояло рожать, и какое дело ей было до далекой Сицилии.

— Рим, Карфаген, Эллада, Сирия, Египет, Иберия, а теперь еще и Сицилия. Такое впечатление, что весь мир погружается в пламень войн. Как бы война не дотянулась до нас.

— Но ведь мы не хотим воевать?!

Филомела покрепче обняла мужа, соединив свое плотное набитое чрево с его мягким большим животом. Эпиком усмехнулся, обдав жену привычным запахом лука.

— Война не спрашивает, хотим или нет, она имеет скверную привычку входить без стука.

Филомела не поняла этих слов, ей не было до них никакого дела. Мир, содрогаясь, агонизировал в пожаре всеобщей вражды, а юную жену купца Эпикома беспокоило лишь одно — близящееся рождение ребенка. И, если рассудить, это было правильно, ибо что есть вражда народов и амбиции государей в сравнении с великим таинством рождения жизни? Вздорная пыль, обращаемая временем в тлен, что смахивают мягкой метелочкой с ваз и картин.

— Ты хочешь есть? — спросила Филомела, она была заботливой супругой. Эпиком не успел ответить, как лицо его юной жены вдруг исказилось. Боль, потихоньку терзавшая нутро девушки все последние дни, вдруг расцвела ярким ослепляющим цветком. Она врезалась в чрево грубой зазубренной сталью, принявшейся медленно кромсать внутренности.

Филомела вскрикнула, застонала, а потом, не удержавшись, перешла на визг. Растерявшийся Эпиком с трудом удерживал норовящую осесть жену и беспомощно озирался по сторонам. Ему уже однажды довелось потерять супругу, и мысль, что и в этот раз в дом может войти беда, привела купца в полнейшее замешательство. Он хлопал ртом, не находя слов, чтобы позвать на помощь. Голос за него подавала Филомела, кричавшая так, что отовсюду стали сбегаться служанки и слуги.

Прибежала и бабушка Гермоксена, выносившая на своем веку троих детей. Она единственная была хоть сколько-то сведуща в этом деле. Гермоксена тут же услала одну из служанок за повивальной бабкой и приказала другой согреть воды. Эпиком при помощи пожилого раба перенес кричащую Филомелу в ее комнату, где девушку положили на ложе.

В доме поднялась суета, которая обыкновенно предшествует или великому счастью, или великому горю. Бестолково носились слуги, рабыня, посланная греть воду, споткнулась и расколола лутерий, расплескав эту самую воду по полу. Вскочив, она испуганно оглянулась на взиравшего на нее с раскрытым ртом хозяина. В другой раз глупой девке не избежать бы расплаты за неосторожность, но сейчас Эпиком был слишком растерян. Оценив его растерянность, как нежданную милость, рабыня метнулась обратно на кухню и в мгновение ока согрела новый таз воды.