И в этот миг смерть настигла его, смерть нелепая, как любая смерть, что приходит не ко времени. Она больно толкнула в шею 5-футовой стрелой и сбросила сильное тело с коня.

Возможно, падая, Деметрий успел подумать: «Ах, какое высокое чистое небо». Возможно, ибо небо и впрямь в это утро было высоким и чистым. Возможно, нет…

Ни один ваятель так и не удосужился создать портрет Деметрия из Фар, ни один историк так не удосужился написать историю жизни Деметрия — быть может, самого яркого авантюриста своего времени. Эта эпоха была щедра на великие личности. Она породила Ганнибала и Сципиона, Антиоха и Фабия, Филопемена и Марцелла. Но авантюры ей явно недоставало. Ведь даже Ганнибал с его дерзким переходом через Альпы не был авантюристом: он рассчитывал каждый свой шаг и был ответственен за каждое свое слово. И проиграл не потому, что перешел в своей дерзости грань риска: просто на пути его стала совершеннейшая государственная машина, пытаться состязаться с которой человеку, пусть даже сверхгениальному, было равно, что уподобиться Дон Кихоту, враждующему с ветряными мельницами. Ведь даже Антиох, дерзнувший повторить путь Александра, был далеко не безрассуден в своем предприятии, лишь на первый взгляд кажущимся авантюрой; ведь имея превосходное, испытанное в боях войско, он соперничал с царствами, обленившимися за полвека спокойствия, чьи армии либо исполняли полицейские функции, либо с легкостью побеждали соседей, совершенно неспособных к сопротивлению.

Нет, ни Антиох, ни Ганнибал не были авантюристами. А вот Деметрий из Фар был. Он пиратствовал и воевал, он смирялся и изменял, он знал победы и поражения. Он не имел четкой жизненной цели. Похоже, ему доставлял удовольствие сам процесс сотворяемой на его глазах истории, тот неистовый круговорот событий, что приходил в движение и по его воле. Ему доставляла удовольствие сама жизнь, полная опасностей и приключений, жизнь, позволявшая рассчитывать на то, что исход ее будет своевременным — не доводя до больничной палаты, протертой каши и сонной сиделки.

Деметрий из Фар, авантюрист из авантюристов, не замеченный ни историками, ни ваятелями, ушел вовремя.

Признаться, за время работы над книгой я успел влюбиться в этого героя, невольно импонирующего своей энергией, дерзостью и даже непостоянством. Если хорошенько задуматься, непостоянство импонирует, ибо в постоянстве есть привкус повседневности, обыденности.

Мир любит непостоянных героев, и Деметрий был именно таким — коварным, даже лживым, но при этом отважным и благородным. Увы, во все времена смерть прежде всего искала отважных и благородных.

И потому она не позволила властителю Фар оставить мир по собственной воле. Она исторгла его душу грубой рукой, ибо именно души подобных людей питают смерть.

Как бы там ни было, смерть пришла. Смерть в облике громадной хищной стрелы. Вот так — один миг — и одним авантюристом на свете стало меньше. Одним авантюристом…

8.7

Солнце настойчиво пробивалось сквозь обвивавшие крышу виноградные лозы. Там, между этими лозами чирикала какая-то пичуга. Весело и задиристо чирикала…

Филомела, сидевшая на парапетике, огораживающем небольшой бассейн, подняла голову, пытаясь разглядеть певунью. Но птичка, словно испугавшись чего-то, примолкла. Филомела грустно вздохнула. Сердце ее терзали противоречивые чувства.

Два года минуло с тех пор, как она стала женой купца Эпикома. Целые два года! Филомеле понравилось быть женой. Эпиком отдал под ее власть все хозяйство. Вернее большую часть работы по дому исполняли слуги: два раба и две рабыни, но Филомела вместе с матерью мужа, бабушкой Гермоксеной приглядывала за ними. Это наполняло жизнь смыслом, какого не было прежде. Теперь Филомела чувствовала себя нужной.

Быть может, за это она и полюбила со временем Эпикома. Точно, точно, полюбила! Ее сердце билось неровно, когда крепкие руки мужа обнимали тонкую талию, а в груди все дрожало от счастливого волнения.