Читаем Иметь все полностью

Этот пункт повестки дня был предметом вечных споров, пока Лиз, «доведенная до точки», по совету Джинни категорически не потребовала установить определенное время отхода ко сну, несмотря на все жалобы Джейми на колотье в ногах, судороги, боли в животе, жажду и невозможность заснуть в одиночестве. Теперь жизнь стала гораздо проще. Иногда, правда, ее вдруг охватывал страх, что он сказал правду и что колотье – мало известный науке, но известный хорошим матерям симптом вирусного менингита. Но до сих пор по утрам Джейми оказывался жив, а вечером вся история повторялась сначала.

Сидя на коврике возле ванны, Лиз старалась не обращать внимания на Джейми, который лез на корзину для белья, чтобы написать свое имя на запотевшем шкафчике, и сосредоточила все внимание на том, чтобы вынуть Дейзи из ванны и завернуть ее в огромное мягкое полотенце. Она любила этот момент, когда маленькое брыкающееся тельце ощутит ароматное тепло укутывающего его полотенца и наконец доверчиво затихнет у тебя на коленях. Возможно, что именно память о мгновениях, вроде этого, всю жизнь заставляет нас радоваться теплу мохнатого полотенца, возвращая к запаху мыла «Камея» и к чувству восхитительной безопасности на руках у матери.

Она осторожно вытерла непокорные кудряшки Дейзи и поцеловала ее вкусные плечики. Нежно уложив дочку на полотенце, Лиз дунула на ее круглый животик и в ответ услышала заливистый смех. Придет ли когда-нибудь день, когда она вырастет и причинит Лиз боль, вроде той, которую она услышала в голосе Мэри Уильямс?

Конечно, придет. Потому что, когда ты полюбишь кого-нибудь, будь то мужчина или ребенок, ты вручаешь ему нож, которым он вырежет твое сердце.

Целуя ножки Дейзи, она спросила себя, действительно ли Бритт страдает.

Конечно, нет, решила она, начиная игру «Этот маленький поросеночек», Бритт не страдает, потому что она неспособна любить никого. Кроме себя.

Сомнения не возникали у Бритт, пока она не вырвалась из длинной вереницы машин с усталыми и раздраженными водителями, каждый из которых наращивал свою агрессивность на нескольких мучительных милях дороги при мысли об ужине и о «мыльной опере» по телевизору, и не остановилась у бензоколонки, чтобы заправить бак. А пустит ли Лиз ее в свой дом? И не превратится ли разговор в отвратительную сцену, после которой она будет чувствовать себя гораздо хуже, чем сейчас? Какое дело Лиз до того, что Бритт потеряла своего ребенка, ребенка Дэвида? Услышав об этом, Лиз может рассмеяться и сказать, что так ей и надо. И это будет сущей правдой.

Занятая своими мыслями, Бритт пропустила щелчок колонки, сообщавшей ей, что бак полон и что бензин потен по крылу. Заметив это, она резко выдернула из бака шланг и облила себе ноги. Чертыхаясь, нагнулась, чтобы вытереть туфли, и тут поняла, что ее руки все еще черны от измерителя уровня масла, который она только что вынимала. Уже на грани истерики Бритт вытерла руну о свое пальто, оставив на нем длинную полосу черного масла в нескольких дюймах от кармана.

Секунд, вероятно, десять она так и стояла со шлангом в руке, не обращая внимания на сердитые крики молодого человека на «эскорте» в очереди за ней.

Она едет. Она должна ехать. Она не может просто прийти завтра в свой офис и продолжать жить, словно ничего не случилось. Она должна извиниться, независимо от того, примет Лиз ее извинения или нет.

Не осмотрев себя на этот раз в зеркало, Бритт направилась к кассе. Больше собственной внешности ее интересовала галерея подарков, выставленных возле кассира: пушистые кролики с наклейкой «Полюби меня», разнообразные ярко-зеленые чудища, карты с названиями вроде «Я – шпион», которые продаются для развлечения в дороге, покупаются и потом ни разу не используются, кассеты рок-ансамблей, которые никогда не были в первой десятке и никогда в нее не попадут, увядшие цветы.

Ей надо было бы заехать в «Харродс» или в „Хэмли» и купить приличный подарок, но если она собирается ехать вообще, то это нужно делать сейчас, пока у нее окончательно не сдали нервы.

Купив последнего отвратительного мишку, диснеевскую майку и букет хризантем в нарядной упаковке, дата на которой, правда, каким-то загадочным образом оказалась затертой, она расплатилась с помощью кредитной карточки и побежала к машине.

Лиз на цыпочках вышла из комнаты Джейми и осторожно притворила за собой дверь, когда раздался звонок. Лиз раздраженно вздохнула. Она рассчитывала спокойно провести полчаса у телевизора, перед тем как сварить себе макароны. Кто бы это мог быть? Опять у соседки Руби кончились сигареты, и она хочет знать, не сбегает ли Лиз за ними в паб, пока Руби со своим артритом посидит у телевизора и послушает, не проснулись ли дети? У нее это, кажется, стало входить в привычку.