Читаем Иметь все полностью

Конрад на минуту задумался. За годы начальствования он выработал безотказный метод, на треть состоящий из обольщения и на две трети – из запугивания, до сих пор не дававший осечки. Сегодня инстинкт подсказывал ему, что обольщение следует опустить и переходить прямо к запугиванию.

– Послушайте, Бритт, у нас было джентльменское соглашение.

– Ерунда! Вы попросили меня подумать об этом, а ваша секретарша попросила меня сделать себе заметку о совещании. Вот и все.

– Совещании всего чертова Совета правления «Метро телевижн»! Послезавтра!

– Мне жаль, Конрад, но я не хочу эту работу.

– Тогда мне придется дать по отрасли утечку информации, что вы ненадежны, – голос Конрада стелился бархатом, – что сегодня вы даете слово, а завтра берете его назад. Нерешительность – ругательство в нашем бизнесе, Бритт, особенно если ты женщина.

– Уж не угрожаете ли вы мне, Конрад?

Видя, что он заходит в тупик и что Бритт, возможно, действительно имеет в виду именно то, что говорит, Конрад начал приходить в бешенство. А когда Конрад приходил в бешенство, ему нравилось иметь виноватого. И ему в голову пришло как раз подходящее имя: Лиз, мать ее, Уорд.

Ну конечно же! Это ее козни. Когда Бритт выходила из его кабинета в канун Рождества, за эту работу она готова была перегрызть любому глотку – он видел по ее глазам. Само собой, она пыталась это скрыть. Не очень-то солидно взять и завопить: «Ура! Я обожаю эту работу, я беру ее немедленно!» Но все равно она ее хотела, и они оба понимали это. А потом Лиз наверняка надавила на нее, упрекая в том, что она и предала ее дружбу, и украла мужа. А эта дуреха послушалась ее.

– Ладно, Бритт, забудьте все, что вам говорила Лиз Уорд. Вы хотели эту работу перед Рождеством, вы хотите ее и сейчас.

– Поправка. Возможно, я хотела ее перед Рождеством, но сейчас я ее больше не хочу.

– И вы будете уверять меня, что Лиз Уорд тут абсолютно ни при чем?

– Я этого не сказала, Конрад. Но могу заверить вас, что ни слова не говорила Лиз о вашем предложении и что она совершенно точно не заставляла меня отказаться от этой работы.

– Тогда какого хрена вы от нее отказываетесь? – Бритт поставила ступни носками друг к другу, так что стало казаться, будто морские свинки целуются. Это вдруг показалось ей очень забавным.

– Потому что я не хочу эту работу. И возможно, – тут она сделала паузу, вспоминая свой разговор с отцом, – потому, что с меня уже хватит того, что принадлежит Лиз.

Представив себе лицо Конрада и догадавшись, что он наконец истощил свои доводы, она рассмеялась:

– Не переживайте, Конрад. Это же только телевидение! – И с удивлением вдруг поняла, что она действительно так и думала.

Конрад в ярости вышагивал по комнате. Он отдал эту должность Клаудии на временных условиях, и теперь она ждала, что ее утвердят окончательно. Но это вовсе не входило в его планы. Будь он проклят, если позволит ей и дальше держать себя под каблуком только потому, что она может трахаться дольше любой другой женщины в Лондоне.

Его план был совершенно иным. Если у него все получится, то он хотел бы избавиться от Клаудии, хотя ей отводилась роль прикрытия в его более хитроумных замыслах, которые Бен Морган из Комиссии по независимому телевидению мог счесть не просто временными организационными перестановками. Причем достаточно ловким способом: протолкнуть ее наверх. Назвать ее должность ответственной за программы или что-нибудь в таком духе, а место руководителя программ отдать Бритт. И тут эта чертова Лиз Уорд со своей ревностью ломает все его планы. Сейчас у него один выход – добиться, чтобы Лиз убедила свою подругу переменить решение.

Если ей это не удастся, ему вовеки не отделаться от Клаудии.

Мать Бритт прислушалась у двери ванной и подождала, пока не услышала плеск воды и не убедилась, что Бритт моется. Слава Богу, дочь любит сидеть в ванне подолгу, значит, в ее распоряжении, по крайней мере, двадцать минут.

Потом осторожно, ежеминутно оглядываясь через плечо и словно опасаясь увидеть на нем руку Бритт, требующей объяснений, мать прокралась к ее спальне. Предварительно смазанные жиром петли не скрипнули, и она проскользнула внутрь. Осмотревшись в комнате, застыла в изумлении. Еще с тех пор, когда Бритт была подростком, ее спальня отличалась безупречным порядком. Никаких разбросанных по полу кассет и пластинок, никакой брошенной где попало косметики, никакого запаха сигарет, замаскированного дезодорантом, никогда даже громкой музыки. Бледно-розовая постель всегда убрана, подушки уложены аккуратной горкой, а коллекция кукол Синди рядном устроилась на подоконнике.

Комната, в которую она только что вошла, была словно и не комнатой Бритт: из чемоданов торчали свитеры, юбки и джемперы, украшения и косметика разбросаны по туалетному столику, из ящиков свешивались колготки, а грязное белье кучей лежало в углу.

Чувствуя себя преступницей или матерью, открывающей замок дневника своей несовершеннолетней дочки, несмотря на надпись «НЕ ТРОГАТЬ! ЛИЧНОЕ!», она открыла сумочку Бритт.