Читаем Иллюзии. 1968—1978 полностью

В свое время Базанов оказался на высоте положения и на своем месте, а звездный час тех, других, пробил позже. Они не совпали, что называется, по фазе. Их интересы на определенном этапе разошлись — отсюда все остальное.

Люди разные. Особенно сильные, способные, талантливые. Люди героического склада выявляют себя в исключительных, крайних, трагических обстоятельствах. В других условиях они навсегда останутся неудачниками, возмутителями общественного спокойствия, а то и просто серыми, неприметными личностями. Война делает их героями. Есть люди противоположного склада. Под гнетом избыточных внешних нагрузок они теряют свое «я», становятся робкими, беспомощными, жалкими, но в иных ситуациях способны обнаружить в себе и раскрыть какой-нибудь талант. Все дело, наверное, в соответствии личности и среды, личности и обстоятельств, в которые она попадает.

Базанов еще не был доктором, когда у нас на работе организовали автобусную экскурсию в Переславль-Залесский. Уже накануне я чувствовал себя неважно, болел живот, но поехал со всеми. В дороге растрясло, боли усилились, в глазах мутилось, тошнило, еле доехал.

На свежем воздухе я немного пришел в себя. Дело было весной, трава вылезла, птицы чирикали, появились первые одуванчики. Отправились осматривать какие-то достопримечательности, и здесь, у старых стен, меня прихватило как следует. Точно пуля попала в живот. Я схватился за стену и очнулся уже на земле.

Заметили, заохали, всполошились.

— Что с тобой, Алик? — подскочил Базанов.

— Живот, — сказал я.

— Что делать?

— Сходить в кусты, — посоветовал Крепышев.

Я покачал головой. Лица у женщин были кисло-сладкие, сострадающие.

— Может, пройдет.

Не проходило. Боль то ослабевала, то усиливалась. Промежутки между приступами сокращались.

— В Москву его надо везти.

Кажется, это сказал Гарышев. Точно, он.

Теперь болело постоянно. Тупо, монотонно.

— Как везти? — суетился Базанов.

Из всех экскурсантов он был мне, пожалуй, наиболее близким человеком. Во всяком случае, ни с кем другим я не расхаживал столько по институтским коридорам. Никому другому он не выкладывал столько соображений, связанных с теоретическими его изысканиями. Так что искать машину, видимо, предстояло ему. И ехать со мной тоже. А возвращаться в Москву, не посмотрев Переславля-Залесского, Базанову ох как не хотелось. Он не умел скрывать своих чувств и желаний. Точно у ребенка, огорчение было написано у него на лице. Он ценил искусство. Ему, конечно, важнее и полезнее было побывать на этой экскурсии, чем любому из нас.

— Может, не нужно? — робко возразил я.

— Здесь где-нибудь есть больница?

Я уловил огонек надежды в базановских глазах.

— А если аппендицит?

— В Москву его!

Это снова сказал не Базанов — кто-то из окружающих. Лицо Виктора мелькало уже во вторых, в третьих рядах. Он жадно оглядывался, смотрел на небо, на цветущие одуванчики, рассеянно улыбался и время от времени озабоченно поглядывал в мою сторону.

— Вы идите, — распорядился Крепышев. — Чего здесь стоять всем?

— Да, — сказал я, — не обращайте внимания.

Водитель нашего автобуса предложил Гарышеву подкинуть его к шоссе, чтобы найти машину. Гарышев залез в пустой автобус, и они уехали. Остальные отправились осматривать окрестности. Крепышев остался.

Я сидел на обломке какой-то плиты. Слабость была во всем теле. Болел живот. Подташнивало.

Потом меня вырвало, но легче не стало. Все горело внутри. Голова раскалывалась, точно кто-то ударял по темени топориком. Прицелится, взмахнет, ударит. Потом еще и еще раз.

Автобус вернулся без Гарышева.

Каждые десять минут меня рвало, покуда не вывернуло наизнанку. Помирал я. Рвать уже было нечем. Начался озноб. Крепышев снял куртку, накинул мне на плечи.

— Потерпи.

— Куда я поеду в таком виде?

— В Москву. Один здесь, что ли, останешься? Да и нам далеко передачи тебе возить, — шутил Крепышев. — Ел-то сегодня что?

— Только чай.

— Это аппендицит.

Когда на дороге показалась машина, я был уже совсем хорош. Краше в гроб кладут.

Подъехал пикап, из него вышли двое. Крепышев подошел к ним. Водитель пикапа вдруг заупрямился:

— Я бы с удовольствием. Времени нет. Слишком далеко.

— Ты посмотри на него!

Видно, на шоссе они не обо всем договорились. Гарышев не сказал, что нужно везти в Москву.

— Ты ж говорил: в больницу.

— В больницу, в больницу. В Москву. У него там жена и трое детей.

Трое детей поколебали волю водителя.

Я по-прежнему корчился на земле, накрытый крепышевской курткой. Жизнь постепенно покидала меня, а мужчины рядом продолжали спорить.

— Пять рублей, — торговался Крепышев.

— Не могу. Поймите вы…

— У тебя дети есть?

— Что?

— Хорошо, десять.

Водитель направился к машине.

— Поехали, — подмигнул Крепышев.

Меня взяли под руки и загрузили в машину. Гарышев сел рядом с шофером.

— Вместе поедем, — сказал Крепышев.

— Зачем?

— Если тащить придется.

— Ничего, сам дойдет.

Они говорили обо мне, как о неодушевленном предмете. Обсуждали технические детали.

— Давайте, — торопил водитель, — я спешу.

Крепышев устроился подле меня. Машина тронулась.