Читаем Илья Муромец полностью

Поколения в науке менялись; идеи когда-то главенствующие уступали место новым, а потом возвращались уже в другой модификации. Однако полностью свои позиции «историческая школа» не сдала. Среди учеников и последователей В. Ф. Миллера были и знаменитые братья Соколовы, и другие яркие исследователи русского эпоса, также имевшие учеников, поэтому сочинения в духе «исторической школы» — разумеется, с необходимыми оговорками, похожими на те, что приходится делать в обществе человеку, все время извиняющемуся и отрекающемуся от преступного родственника, — появлялись и в 1940-х, и в 1950-х годах. А в начале 1960-х за былины взялся неоднозначно ныне оцениваемый академик Б. А. Рыбаков, который, поругав, как и принято, дореволюционных ученых за пресловутый «аристократизм» и выдвинув на первый план творческую силу простого люда, полностью перешел на позиции «исторической школы» и занялся ее пропагандированием. При этом Б. А. Рыбаков, к тому времени прославившийся, прежде всего, своими трудами по материальной культуре Древней Руси, «ухватил» из наследия дореволюционных фольклористов то, что можно (и то условно) назвать лишь общими контурами учения. Усвоенное историк довел до крайности и развил так, что получившееся мало походило на то, о чем писали В. Ф. Миллер и Соколовы. К былинному фонду Борис Александрович подошел «потребительски» — принимая былины, как дошедшую до нас «устную летопись» (здесь идея Миллера приобрела, надо сказать, характер абсурда). Попытавшись применить к эпосу методы исследования письменных источников, Рыбаков неминуемо скатился к отбору из огромного массива былин цитат, так или иначе подкрепляющих его видение Древней Руси.

А дальше сыграли свою роль не только академический вес Рыбакова, но и всё та же привлекательность идеи дополнить летопись былинами. Не стоит забывать и о времени, в которое писались и публиковались сочинения Бориса Александровича. Это был рубеж 1950–1960-х годов — период «оттепели». К этому времени исследователи устали от еще недавно господствовавшего догматизма. Всех охватила жажда факта, желательно нового факта, получить который можно было только из источника также нового или по-новому прочитанного. И это казалось вполне возможным. В 1951 году в Новгороде была найдена первая берестяная грамота, потом находки пошли одна за другой. На глазах рождалось новое направление в исторической науке. Не случайно тогда же возникла Группа по изданию Полного собрания русских летописей Института истории Академии наук СССР, и в 1960-х годах не только вышло репринтное переиздание собрания, но и начался выпуск новых томов. В 1962 году начинается публикация «Истории Российской» В. Н. Татищева, не издававшейся с XVIII века, которую многие были склонны рассматривать в качестве резерва еще не использованных в науке данных. В известной степени поиск новых источников привел и к созданию в 1969 году в Институте истории АН СССР сектора «Древнейшие государства на территории СССР», задачей которого было не только изучение наиболее ранних государственных образований Восточной Европы (прежде всего — Древнерусского государства), Юго-Восточной Прибалтики, Кавказа, но и систематическая работа над полным сводом зарубежных источников по истории этих регионов.^{170} Былины казались еще одним нетронутым фондом данных о нашем прошлом.