Читаем Илья Муромец полностью

Эти древние героические сказания о богатырях, жанр которых теперь довольно трудно представить, составлялись якобы при княжеском дворе дружинниками или придворными певцами (также членами княжеской дружины); какие-то из этих историй вошли в летопись, а другие так и остались дружинными песнями, но их подхватили скоморохи (которые тоже могли выступать в роли придворных артистов и сочинителей) и занесли в народ. Как писал уже неоднократно упоминавшийся В. Ф. Миллер, «воспевая князей и дружинников, эта поэзия носила аристократический характер, была, так сказать, изящной литературой высшего, наиболее просвещенного класса, более других слоев населения проникнувшегося национальным самосознанием, чувством единства Русской земли и вообще политическими интересами. Если эти эпические песни княжеские и дружинные доходили до низшего слоя народа, до земледельцев, смердов и рабов, то могли только искажаться в этой темной среде, подобно тому, как искажаются в олонецком и архангельском простонародье современные былины, попавшие к нему из среды профессиональных петарей, исполнявших их ранее для более богатого и культурного класса. Ведь основным мотивом этих песен было желание прославить то или другое лицо высшего класса, симпатичное слагателю песни. Быть может, в княжих певцах следует видеть даже придворных поэтов (в роде поэтов XVIII столетия), которые слагали хвалебные песни по заказу».^{167}

Исследователю казалось, что если взяться за очищение былин от чужеродных (простонародных) многовековых наслоений, начав с верхнего, последнего по времени, современного ему слоя, постепенно продвигаясь вниз, и осторожно снимая слой за слоем (самый толстый слой, по мнению В. Ф. Миллера, отложился в XVII веке),^{168} то можно, в конце концов, добраться до первоначального варианта — «архаического извода». Основное внимание при подобном подходе к эпосу предлагалось уделять географической, национальной и личной номенклатуре былин (то есть именам), предметам быта и событиям, о которых рассказывается в былинном тексте. При той бедности источниковой базы, которая известна каждому, кто когда-нибудь специально занимался историей Древней Руси, возникал большой соблазн «дополнить» летописную историю былинной. Любопытно, что рассуждая о былинах, Миллер активно использовал терминологию, принятую у специалистов по летописанию. Судя по всему, он был склонен сближать эти жанры. Казалось, удалив «наслоения», можно обнаружить прототипы большинства былинных героев в летописях и иных письменных источниках.

Всеволод Федорович Миллер (1848–1913) и стал главным деятелем дореволюционной «исторической школы», пытавшейся рассматривать былины в качестве источника по русской истории. Накануне революции 1917 года «историческая школа» была, пожалуй, самой популярной в отечественной фольклористике. В советское время В. Ф. Миллеру не простили «аристократического» характера былин, критики начали писать о «реакционной сущности» его работ. Замечу, что эта критика, пусть и довольно политизированная, не может объясняться лишь потребностями идеологии, установившейся при новом политическом режиме. Задолго до того, как Всеволодом Федоровичем были написаны его главные труды по русским былинам, другой Миллер — Орест Федорович, сыгравший в истории изучения нашего эпоса не меньшую роль, писал о том, что «земский характер нашего богатырского эпоса с главенством в нем крестьянского сына, при остающемся совершенно в тени, даже не предпринимающем походов, а только пирующем князе, — заставляет приписывать создание древних эпических песен не той части населения, которая „превосходила другие в творчестве песен политического характера“, не этой, якобы передовой дружине, а простому народу».^{169}