Читаем Иконописец полностью

— Истинно так, — ответил настоятель. — Одни говорили, что иконы святые, другие радовались, что им стало везти в жизни. Третьи благодарили иконы за излечение, которое им явилось вскоре после их возвращения домой. Прихожане целой веретеницей стояли в ожидании молитв у икон, сотворенных Германом. Многие, как вы понимаете, приносили вознаграждение монастырю, помогали нам ремонтировать старые постройки. Герман всегда отказывался от вознаграждений в любой форме.

— Чем он мотивировал это?

— Я уже говорил, он ценил лишь покой и простоту. Он боялся, что вознаграждение и богатства испортят его. Он вел весьма простой и уединенный образ жизни.

— Скажите, его работой было лишь рисование или он еще чем-то увлекался? — спросил Руперт.

— Я не знаю другого увлечения Германа. Хотя… как-то раз я проходил мимо его мастерской. Время было позднее, многие монахи готовились ко сну. Я заметил свет в его окне. Я знаю, что он и по ночам мог работать в мастерской, когда почувствовал вдохновение. Я полюбопытствовал и решил войти к нему. Двери у нас не запираются, они не имеют замков. Я тогда забыл постучаться и вошел к нему в мастерскую. Подул ветер, наверное, сквозняк, и свечу задуло, мы оказались в темноте.

— Свечу? — удивился Руперт.

— Да, свечу. Герман не любил электричество и предпочитал достижения прошлого. Он работал при дневном свете, а ночью при свечах, — пояснил настоятель.

— И что вы увидели странного в тот поздний вечер? — спросил Руперт.

— Мне показалось на долю секунды — пока горела свеча, перед тем, как затухнуть от сквозняка, что Герман что-то писал в какую-то небольшую книжку.

— Дневник? — появилась, словно молния, догадка у Руперта.

— Да, возможно, это был его дневник. Я не знаю, что он записывал туда, какие мысли наполняли его разум. Когда свет вновь загорелся, то я не увидел на его столе записной книги. Перо, он пользовался лишь перьями и чернилами, спокойно лежало в чернильнице. Я тогда не предал этому значения. Пусть пишет, даже, если он считает, что это глубоко личное. Ведь у каждого могут быть свои секреты, все мы грешны. Я тогда прочел наставления, но не упомянул о том, что видел, чтобы не быть смешным в его глазах.

— Скажите, а где может быть теперь этот дневник? — спросил Руперт, оглядывая комнату.

— Я его больше не видел с тех пор. Возможно, он сжег его с остальными иконами в тот день, когда его арестовали. Я не знаю, зачем ему понадобилось снять со стен все иконы, что он сотворил, и уничтожить. Но, видимо, были у него на то причины. Очень жаль, что мы потеряли такого художника. Я слышал, что он натворил и в чем его обвиняли в мирской жизни, но мне, за все десять лет его пребывания в монастыре, не показалось, что он мог хоть как-то отдаленно напоминать преступника. С тех пор, как его казнили, я запретил всем нашим монахам говорить о нем. Вы понимаете, почему?

— Чтобы не пала тень на монастырь.

— Я высоко ценю искусство и умения Германа, но должен управлять монастырем. И лишние нежелательные слухи и сплетни мне ни к чему. Поэтому и прошу вас не говорить о Германе ни с кем. Если я понадоблюсь, вы можете меня всегда найти здесь.

Из гостиницы Руперт отправил сообщение Уэббу по электронной почте. В нем он просит своего приятеля отправить бандеролью полотна, о которых ранее сообщал. Ценный груз должен был прибыть на третий день, — последнее Руперту сообщил Уэбб.

В ожидании трех дней Руперт не раз замечал на себе пару внимательных и зорких глаз людей Царева, которые неустанно следили за ним. На третий день Руперт позвонил Панину. Сыщик сообщил, что ему необходимо еще два дня. Панин искал возможность найти того человека, который когда-то мог общаться с Германом Кухта, и, быть может, что-то знать о художнике. Спустя несколько дней Руперт вновь позвонил сыщику. И тот назначил ему встречу в одном из уютных кафе, в центре города.

Руперт прибыл к назначенному сроку в кафе, там его ждал Панин.

— Здравствуйте, — сказал Руперт, — я не опоздал?

— Даже раньше пришли, — ответил Панин. — Я заказал вам кофе, не возражаете.

— Нет. Спасибо. Что вам стало известно? Я смотрю, вы изрядно поработали.

— Скажем так, было нелегко, — ответил Панин. — Мне пришлось перерыть много бумаг, поднять старые дела, которым более 30-ти лет. Они уже давно пылятся в архиве.

— Интересная информация есть? — спросил Руперт.

— Сперва, о преступлении, — начал Панин, — за которое Германа, тогда ему было почти шестнадцать лет, посадили на год. Но потом освободили досрочно. Амнистия. В тюрьме он вел себя хорошо, никаких замечаний не было.

— За что же его посадили?

— Дело не менее странное, чем последнее, — ответил Панин. — Его обнаружили соседи по квартире, где проживал одинокий мужчина лет семидесяти. В квартире был лишь он. Ранее никто не видел, чтобы Герман приходил к старику. Хозяин квартиры вел весьма уединенный образ жизни, ни с кем не общался. В тот день обнаружили его труп — в речке. Были свидетели, утверждавшие, что якобы он сам спрыгнул с моста.

— Самоубийство? — спросил Руперт.