Читаем Иисус Навин. Давид полностью

Возникшие в результате трения, как и бесчисленные территориальные претензии, оставались подспудными до тех пор, пока внутренние политические силы вокруг них сохраняли сравнительное равновесие. Но поведение Давида по отношению к Иуде эту непрочную сбалансированность нарушило. Давид не без оснований мог бы доказать, что его уступки были более чем оправданы благом национального примирения. Но многие на севере смотрели на это иначе. В то время как Иуда после восстания продолжала медлить, делегации с севера первыми выказали свою верность Давиду. А плоды пожали в Иуде.

Но в Галгале проживал влиятельный родственник Саула, Савей, сын Бихри, пылкий вениамитянин и краснобай. Когда многие сотни израильтян, собравшихся там, приготовились сопровождать царя в Иерусалим, демонстрируя национальное единство, вражда между Севером и Югом внезапно вырвалась наружу. Савей приказал затрубить в трубу и собрал толпу северян. Еще не упокоились кости участников одного восстания, а Савей попытался разжечь другое. Призывая северян покинуть победную процессию и возвратиться по домам, он агитировал за выход из союза.

— Нет нам чести в Давиде, и нет нам доли в сыне Иессеевом, — закричал он, — все по шатрам своим, израильтяне!

Многие северяне пошли за Савеем, а уставший и разочарованный Давид был препровожден в свою столицу небольшим эскортом, составленнрм в основном его недавними противниками, людьми Иуды. Давид приказал своему новому военачальнику Амессаю возвратиться в Иуду и набрать верное ополчение, которое вместе с регулярными войсками, находящимися в Иерусалиме, должно было поспешить на север и подавить сепаратистское движение до того, как оно распространится. Амессай отбыл по приказу и все же по какой-то причине тянул с решительными действиями. Мы до сих пор не знаем, почему.

Но нам известно, что Давид, доведенный до крайности, вынужден был без особой охоты снова обратиться к Иоаву. Вместе со своим братом Авессой Иоав во главе крупного соединения, состоящего в основном из филистимских наемников, бросился вдогонку за Савеем. Мы знаем, что по дороге братья остановились в Гаваоне, к северу от Иерусалима, где находился Амессай. Мы можем только догадываться, почему, ибо он был отправлен в Иуду на много миль к югу. Весьма вероятно, что он предпочел переметнуться к Савею, чтобы поддержать его попытку свергнуть царя. Гаваон находился в земле Вениамина, колена Савея. Хотя не исключено, что Амессай к этому времени уже набрал людей в Иуде, как ему было приказано, и собирался разделаться с восставшими.

Так или иначе, пребывание Амессая в Гаваоне закончилось еще одним кровавым актом справедливости по Иоаву. Бывший военачальник отомстил за позор своего недавнего смещения, пронзив Амессая мечом и был восстановлен под клики одобрения царских войск в своей прежней должности.

Давид, все еще всецело находившийся в зависимости от своей армии, неохотно уступил ее воле.

Во второй раз национальная армия сыграла для монархии решающую роль, восстанавливая порядок, по ходу своей погони за Савеем. Большинство его первоначальных сторонников покинули его, а собрать новых он не смог. Риск был слишком велик, пример Авессалома слишком свеж в памяти. Со временем Савей нашел убежище в городе на крайнем севере под названием Авел-Беф-Маах, у подножья юго-западного склона горы Ермон. Когда войско Иоава и Авессы окружило город, жители решили поддержать Давида и, обезглавив Савея, перебросили его голову через стену.

Савей опередил свое время. На сей раз яд сепаратизма был нейтрализован, но в крови он остался навсегда. Со временем он превратит других недовольных в повстанцев, и Израиль дорого заплатит за свою самоубийственную тягу к дроблению, столь нередкую в истории семитских народов.

После восстания Савея Израиль получил передышку на несколько лет. Нация вступила в период стабильности и процветания. Ее новое доминирующее положение в геополитической реальности региона стало приносить подданным Давида блага, неведомые им на протяжении четырехсот лет, с тех пор как Иисус Навин установил свой форпост в Иерихоне.

Пока израильтяне вкушали сладкие плоды мира и благополучия, местнические претензии были ими на время забыты. Наконец-то Давид правил в умиротворенной стране.

К этому моменту он царствовал уже около тридцати лет над всем Израилем, над его севером и югом. Хотя в его прежней жизни было слишком много трагического, чтобы он мог теперь испытывать полную удовлетворенность, зачастую казалось, что старость и спокойствие отныне внушают ему некое подобие смиренной кротости, проистекающей из сознания исполненного долга и ясного понимания, что близится финал его жизни.