Читаем Иисус Навин. Давид полностью

До Самуила дошла весть о его неповиновении, и он мгновенно прибыл в Галгал, где снова расположилось войско Саула. И снова Самуил гневно упрекнул царя, который попытался умилостивить его, предложив принести добычу в жертву Яхве. Напрасно Саул молил о примирении:

— Согрешил я, — сказал он, — ибо я боялся народа и послушал глас его. Теперь же сними с меня грех мой и воротись со мною, чтобы я поклонился Господу.

Но мстительный Самуил оставался непреклонным:

— Не ворочусь я с тобою; ибо ты отверг слово Господа, и Господь отверг тебя, чтобы ты не был царем над Израилем.

Затем Самуил потребовал, чтобы принесли меч и привели Агага. Напрасно Агаг молил о пощаде.

Самуил безжалостно разрубил Агага, а затем, не произнося не слова, отвернулся и пустился в путь.

В отчаянии Саул протянул руку и ухватился за край одежды Самуила, пытаясь удержать его. Но одежда пророка разодралась, а с нею порвалась последняя нить надежды на примирение между священником и царем. Больше они никогда не виделись.

Саул размышлял над тем, что духовный глава Израиля отверг его. И все же надеялся, что разум в нем в конечном итоге возобладает, но Самуил непреклонно размышлял, как окончательно свергнуть Саула. Это стало навязчивой идеей. И хотя он торжественно объявил главенство Саула недействительным, ему недоставало абсолютной власти, чтобы исполнить свое пророчество и отнять у него трон. Саул продолжал править, и у престарелого священника не было другого выхода, кроме как искать союзника, который помог бы ему осуществить то, чего он не мог сделать сам.

Ибо Самуил был стар и знал, что скоро умрет. Знал он и то, что об уничтожении монархии и восстановлении теократии не может быть и речи. Хотя авторитет Саула значительно поослаб в глазах старейшин и священства, народ по всему Израилю высоко почитал царя и его сына-героя Ионафана. Они принесли победу, отомстили за Афек, освободили Израиль от филистимского господства и проложили дорогу для его преобразования от содружества колен к единой нации. Филистимляне продолжали оставаться серьезной угрозой, но Саул обеспечил Израиль средствами защиты и восстановил военное равновесие. И самое главное, он сделал все это, не подвергая народ тем тяготам, о которых облыжно предупреждал Самуил.

Учитывая все это, Самуил не мог больше надеяться на уничтожение монархии. Тогда он, как это ни позорно, поставил перед собой ограниченную задачу — физически устранить Саула. Святое дело превратилось просто в личную обиду, спесивое стремление к самоутвержденью.

При небольшом дворе Саула служил очень милый юноша из колена Иуды по имени Давид, среднего телосложения, с тонко очерченными семитскими чертами лица, темноволосый, краснощекий, с миндалевидными глазами редкостной красоты. Происхождением он не блистал — младший из восьми сыновей землевладельца из Вифлеема по имени Иессей. Внимание и благоволение отца было целиком отдано его братьям, воинам в армии Саула и участникам войн с филистимлянами. А младшему в семье, Давиду, досталась низкая работа — пасти овец Иессея на каменистых и выжженных солнцем горах над Вифлеемом и носить пищу своим братьям в воинский стан.

Но природа таинственным образом вознаграждает избранников своих за лишения их юности. Отцовское пренебрежение воспитало в молодом пастухе уверенность в своих силах и изобретательность, редкие для его возраста. Хотя его обычной компанией было стадо блеющих овец на гористых пастбищах Вифлеема, Давид сделал своими союзниками время и тишину. Он целиком предался им, а они в ответ даровали ему воображение художника, наделили его прозорливым взглядом поэта, внушили ему чувство мистического единства с землей, призывающей чуткого юношу-пастуха к высотам большим, чем он сам.

Одинокая жизнь Давида поставила его перед элементарным выбором — оглупляющая скука или захватывающий путь самооткрытия, накопления собственных внутренних ресурсов, вызревания талантов, которые в большинстве из нас так и остаются нераскрытыми. Давид выбрал рост. Конечно же, бессознательно — он вовсе не готовил себя к величию намеренно. Во всяком случае, в годы своего становления до Гивы он не знал еще той силы, которую мы называем честолюбием. То, что некоторые приписывают генетической наследственности и влиянию обстоятельств, то, что другие неопределенно называют жаждой жизни, то, что мистики считают способностью к многознанию, заставило его отвергнуть ничтожное, бытовое, обыденное.