— Сучки вы конопатые, что ж вы мне душу-то, как ястребы, растерзали?! Ну как же так-то, что мы все в этот кон такими горемычными получились? Что ж нас, так и будут до самого Страшного суда, как врагов народа, во все дыры харить?! — Ремнева стояла посреди палаты и растерянно переводила от одной подруги к другой выпуклые и обесцвеченные, напоминавшие теннисные шары глаза. — Что же мне со всеми вами теперь делать? Или самой пойти на солдатском ремне удавиться, чтобы никакого горя больше не видеть? Наложить на себя руки, как Артур — бомж запойный, и навеки в пекло завалиться, чтобы там за вас, Христа ради, пострадать?

— Обещай мне, маленький, никогда, больше никогда, ну обещай… Господи, прости, да что я тебе говорю, я же сама!.. Прости меня, мать свою, сволочь, прости, сынок… — прорезал общий гомон высокий голос Махлаткиной. — Пойду под трамвай брошусь! Не смогу я смерти своего сынули пережить!

— Петенька, хороший ты мой, ну как же они так с тобой, а? Куда же совесть-то у них запряталась? У самих, что ли, ни детей, ни родителей не водится? — плыл где-то по дну звукового пространства басовитый голос Бросовой. — Что ж я вас, растила, выхаживала, а кому-то вы заместо собак бойцовых пригодились?

— Что тут у вас за коллективный плач? С вашими мальчиками пока все в порядке, а вы их тут отпеваете. Давайте-ка, девушки, поспокойнее! — В голосе инспектора ОППН Морошкиной звучали строгие нотки, и этого оказалось достаточным для того, чтобы все три посетительницы умерили свои причитания, сменив их на суетливое бормотание, едва слышимое оживившимися пациентами. — Тоня, а ты чего здесь?

— Да я, Софья Тарасовна, так, товарок своих в беде поддержать: сами-то они видите как рассопливились. — Ремнева неуклюже попятилась к дверям, уступая дорогу майору милиции. — Горе-то, оно как атомная бомба, — то все чисто и спокойно, а вдруг — раз, и всех до костей опалило!

Правда, Софья Тарасовна, мы думали, их уже и живыми никогда не увидим! — жалобно пробасила Бросова, размазывая по грязному лицу маленькой грязной рукой обильные по токи слез. — У меня сейчас и на Наташку никаких сведений нет, а Никитка-то, а Парамон — их-то уж точно не вернешь!

— У меня-то один родной человечек-то и есть на свете — вы уж войдите в мое положение! — Махлаткина с ужасом смотрела на капельницы и трубки, опутавшие ее сына, и плакала, ее круглый подбородок дрожал. — Он мне и без того, сами знаете, сколько крови попортил, а теперь еще и это несчастье!

— Здравствуйте, ребята! — Морошкина вошла в палату. Следом за ней вошли Борис и Олег. — Мы к вам целой делегацией нагрянули! Жанна, Зоя, Тоня, я вас очень хорошо понимаю, потому что у меня три дня назад собственного сына чуть не зарезали, — он сейчас тоже на больничной койке лежит. Я вам только хочу сказать, чтобы вы своими переживаниями детей не травмировали, вот и все. Понятно? Возьмите себя в руки!

— Тетя Соня, да они все три — стебанутые, вы же сами знаете! Сколько лет можно водку жрать?! — Коля с усталой веселостью смотрел на притихших женщин. — Ладно, мать, это я так, любя говорю! Ты мне чего подогнала-то? Курево есть, а то я тут без марафета с ума сойду!

— Коля, тебе сейчас курить нельзя! Тебе вообще нельзя курить! — Следов подошел к постели Махлаткина и внимательно посмотрел на его бледное избитое лицо. — Тут для вас сок, фрукты, печенье и мед. Это то, что вам сейчас можно. А завтра мы вам чего-нибудь мясного принесем.

Смущенная Жанна, чьи руки, как и у остальных женщин, были пусты, опустила немытую голову и отошла к окну, чтобы пропустить Ревеня. Морошкина подошла к постели Бросова и села на стоявший рядом с ней стул. Зоя и Тоня, недовольно поглядывая на Бориса, попятились к дверям.

Глава 34. В роли партизана

— Как вас зовут?! — Светло-голубые глаза полнотелой особы в армейском камуфляже строго смотрели в желто-карие глаза усатого мужчины в потрепанной гражданской одежде. — Говог-ги, г-гязный свин!

— Я не помню. — Мужчина сидел на металлическом кресле, привинченном к полу, его конечности и шея были зафиксированы кожаными ремнями. Он был совершенно голый. Его тело и конечности были опутаны различными ремнями, мерцающими хромированным железом и позвякивающими миниатюрными колокольчиками. — Меня столько били, что я совершенно потерял память.

Источником света в небольшом помещении с низким потолком служила лампа, привинченная к металлическому столу, напоминающему медицинский не только своим исполнением, но и обилием инструментов и приспособлений, заполнивших два существующих уровня.

— Мы должны узнать, как фас зовут, и мы фас заставим это сказать! — Молодая особа схватила со стола рукой в кожаной перчатке стакан и резко выплеснула его содержимое в лицо допрашиваемого. — Как тебя зовут, жалкий тваг-гь?! Я облил твой фейс кислота, и ты ског-го умг-гешь в стг-гашных мучениях. Говог-ги, и я пг-готг-гу твой свиной лицо специальным г-гаствог-гом.