Читаем Игра вслепую полностью

– Короче, пистолет не зарегистрирован ни на него, ни на кого-либо еще, но доказательств незаконного приобретения нет. Скорее всего, пистолет куплен на оружейной выставке, значит, не осталось никаких сведений о покупателе.

– Почему? Разве продавцы оружия не проверяют покупателей?

– Не на оружейных выставках.

– Почему?

Помолчав, Эл сказал:

– Честно говоря, я сам не понимаю. В любом случае это нас никуда не приведет. Все данные уничтожают после того, как человек получает чек.

– Что? – Это меня поразило. – Почему? Зачем уничтожать данные о человеке, который купил оружие?

– Милая моя, ты слышала о неприкосновенности личной жизни? Ты хочешь, чтобы правительство Соединенных Штатов следило за каждым шагом граждан?

– Конечно, я хочу, чтобы они следили за теми, кто покупает оружие! – воскликнула я.

Я почувствовала, что Эл буквально закипает на другом конце провода. Наконец он сказал:

– Слушай, ты, феминистка-пацифистка, я спорить с тобой не собираюсь. Вместо того чтобы орать, лучше бы спасибо сказала.

Упрек был заслуженный, и я прикусила язык.

– Ты прав. Огромное спасибо. Честно. Не злись, ладно?

Он вздохнул:

– Да ладно, ты не виновата. Ты просто запуталась. В общем, мне прислали данные по тем двум женщинам из больницы, я отправлю тебе по факсу.

– Спасибо, честное слово, я у тебя в долгу.

– Никаких долгов, давай лучше вместе работать.

Я засмеялась.

– Я серьезно, – сказал он.

Я была почти уверена, что Бренда Фесслер, младшая из женщин – мама Бобби. Я знала, что его усыновили через Службу еврейских семей, а фамилия Фесслер казалась еврейской. К тому же, по-моему, девятнадцатилетняя девушка скорее отдаст ребенка на усыновление, чем двадцатишестилетняя. Согласно досье она проживала в Рено, штат Невада. Я набрала номер, указанный на факсе, но телефон не отвечал. Я барабанила пальцами по столу, раздраженная молчанием. Потом подумала – какого черта, я могу позволить себе потратить девяносто центов, и позвонила в справочную. В списке Бренды Фесслер не оказалось, зато нашелся Джейсон Фесслер. Я рискнула набрать его номер. После первого же гудка трубку сняли, и мне ответил бодрый мужской голос. Не слишком рассчитывая на успех, я спросила Бренду, и мужчина крикнул: «Эй, мам! Тебе уже звонят по моему телефону! Держи трубку, давай мне ребенка».

– Алло? – голос оказался такой же звонкий и радостный, как у мужчины. Я понадеялась, что это именно та женщина, которая нужна.

– Здравствуйте, надеюсь, вы сможете мне помочь. Я ищу мать ребенка, родившегося в Мемориальной больнице Хаверфорда 15 февраля 1972 года.

– Опять?

– Простите?

– Около месяца назад звонил приятный молодой человек и спрашивал то же самое. Он родился в этот день и разыскивал свою мать. Вы насчет того же ребенка?

– Да.

– Я могу сказать вам то же, что и ему. Очень жаль, но он не мой сын. Мой Джейсон родился в Мемориальной больнице Хаверфорда 15 февраля 1972 года, и сейчас он здесь. Вы звоните к нему домой, и у меня на руках его сын, Джейсон-младший, ему полгода. Он просто куколка. Правда ведь? Ты моя любимая куколка. – Я поблагодарила счастливую бабушку за внимание и повесила трубку.

Остается Сьюзен Мастерс. Мастерс – ее девичья фамилия, а по мужу она Салливан. Меня смущало то, что замуж она вышла в 1968-м, за четыре года до рождения Бобби. Однако дата рождения и номер страховки совпадали. В больнице Сьюзен Салливан почему-то назвала девичью фамилию. Возможно, она собиралась отдать ребенка на усыновление и хотела остаться неизвестной.

Салливаны по-прежнему жили в Лос-Анджелесе, в Тихих Аллеях, небольшом красивом городке к северу от Санта-Моники. Я набрала номер, и почти сразу же ответил женский голос.

– Здравствуйте, мне нужна Сьюзен Салливан.

– Я слушаю. – Мне показалось или в ее голосе сквозило подозрение?

– Миссис Салливан, я ищу мать мальчика, родившегося в Мемориальной больнице Хаверфорда 15 февраля 1972…

Трубку повесили прежде, чем я договорила, и окончание фразы повисло в воздухе. Я набрала снова, в надежде, что нас просто разъединили, но к телефону никто не подошел. Сьюзен Мастерс Салливан не желала быть найденной. Но ее нашли. Я собиралась встретиться с ней и выяснить, что ей известно о смерти Бобби, независимо от того, хотела она меня видеть или нет.

К сожалению, еще надо было забрать Руби из сада. Исаак, который дремал все то время, что я говорила, даже не пошевелился, когда я взяла его на руки и отнесла в машину. За первые четыре месяца своей жизни он спал не больше двадцати минут, в результате чего я превратилась в круглую дуру, а мой брак подвергся тяжелому испытанию, такого мы не переживали ни до, ни после. А сейчас и духовой оркестр его не разбудит.

Я всего на семь минут опоздала в сад – мой рекорд; тем не менее дочь недовольно постукивала ногой по полу, сложив на груди тонкие руки. Сделав вид, что не замечаю ее раздражения, я сказала:

– Пойдем, солнышко. Я отвезу вас с Исааком домой, играть с папой.

– Почему? Я хочу играть с тобой.

– Извини, Руби, у меня дела.

– Что ты будешь делать?

Не могла же я сказать: «Расследовать убийство», поэтому объяснила, что пойду на вечеринку.