Читаем Игра в ящик полностью

Рядом с ним валетиком на серой простыне приткнулась Ирка Красноперова. Бройлерная васильковая спинка вытекала из детских желтых плавочек. Напротив на своей кровати привольно раскинулся и добродушно скалился Гарик Караулов. Белая сарделька в боксерких синих трусах. И лишь один Роман Романович был в натуральном виде. Без ничего.

– Ни с кем не соглашалась, – закашлялся и засморкался Гарик, – такая сука. Только с тобой. А ты ни херушечки. Умаялась девчонка, уработалась, но вот те фигу, не подняла. Обидел.

Свои штаны Ромка нашел под кроватью, и больше ничего, так и надел на голое тело. Рубашку снял с холодной дужки кровати и, уже на ходу в темном и узком коридоре кое-как натянув, выкатился застегиваться на крыльцо. День стоял неестественной чистоты и праведности. Ромка закрыл глаза и пару минут стоял, прижавшись лбом к холодной металлической опоре сварного навеса. Потом кто-то положил неприятную, обжигающую руку ему на плечо, но ласково, почти любовно пригласил:

– Пошли.

Подцепа повернул голову. Рядом с ним стоял Караулов.

– Пошли, – повторил Гарик.

Рома не понял, куда и зачем, но подчинился. Конечно, все правильно. Уйти. И чем дальше, тем лучше.

От старого барского дома к дырявому птичьему капищу, храму без главок и шатра, вела запущенная длинная аллея.

– Красиво жил генерал Измайлов, – хрюкнул Караулов и с удовольствием сплюнул.

– Кто это?

– Лейб-гвардии гусар, – продолжая катать слюну по всем внутричерепным полостям, добавил Гарик, – хозяин этих мест. Историческая личность. Помещик-самодур. Воспет поэтом Грибоедовым, ну, который А. С. Крестьян, как собак, на цепь садил, а для себя держал гарем из девок-малолеток. Много было грехов на душе, раз прямо возле дома такие минареты выстроил отмаливать, – в завершение процесса очистки организма Гарик сразу не сплюнул, он что-то громко и мерзко втянул в себя носом и только после этого смачно и далеко харкнул.

Через высокую дугу бывших ворот вышли на деревенскую улицу, жестоко расчесанную колеями тракторов вкривь и вкось. Из-за заборов к прохожим тянулись лапки и крылышки вишен, только руку подними, но ни у Гарика, ни у Романа кровавые комочки аппетита сегодня не вызывали.

Довольно длинная улица, сделав два бессмысленных коленца, в конце концов уперлась в неопрятный задок придорожного кафе.

– «Торжок», местная достопримечательность, – объявил Караулов и завел Романа в темный, под старую корчму со стенами из смоленого дуба сделанный зал. Голые прокопченные столы искрились чем-то липким, а длинные скамьи были неровными и неудобными.

Даже пиво, которое принес Гарик, оказалось в тон обстановке, темно-коричневое, как ржаной квас.

– Тоже местный продукт, – сообщил Караулов, погружаясь в роскошную сливочную пену, – где-то тут, в Озерицах что ли, варят. «Крутицкое особое».

Особое оно или ординарное – это не имело для Романа никакого принципиального значения. Придвинутая кружка всего лишь гадко рыгнула, дыхнула селезенкой ему в лицо, и в ответ немедленно захотелось сделать то же самое. Волною встретить волну. Стараясь не дышать, Подцепа поднял бокал и сделал несколько глотоков. Бесполезно, винтом вворачиваясь в пищевод духовитая жидкость, газированной желчью ударяла в нос, в кишки и даже кончики пальцев. Рома закрыл глаза. Какой позор, его сейчас вывернет прямо перед Карауловым. На стол. Но нет, прошла минута, две, и острое, омерзитетельное, внезапно стало превращаться в тупое и приемлемое. Ромка сделал еще один большой глоток. Пошло легко, как молоко. Он поднял голову. С другой стороны стола на него с улыбкой и с явным любопытством пялился Караулов:

– Ого, – подмигнул Гарик, – да ты... да ты, я вижу, в первый раз законно лечишься...

Ромка кивнул. Караулов рассмеялся:

– С почином, – и тут же внезапно на вчерашней многослойной закваске мысли его приняли самый неожиданный оборот: – А ты ведь хохол, Ромка? Хохол ведь, так же?

Никогда за все время своей сибирской жизни, ни мальчиком, ни юношей, ни даже отцом семейства, Роман Подцепа не задумывался о том, что у него записано в паспорте, а что должно быть на самом деле. Здесь, в Москве, за три неполных года интересовались уже, наверное, в пятый раз. То есть каждые полгода спрашивали обязательно. И всегда Ромка вспоминал смешное «працювати» и, пожимая плечами, отвечал: «Ну наверное».

– Это хорошо, – жадно хлебая коричневое, розовел Гарик. – В нашем ИПУ всех в ББ надо быть или евреем, или украинцем. Лучше всего, кончено же, евреем, но хохлом тоже нормально. Жаль, у меня самого бабка из Харькова, а не дед. Был бы Карауленко – вообще проблем не знал бы.

На секунду Гарик задумался, тусклый свет пивной то вспыхивал в его быстрых зрачках, то тонул, не оставляя даже слабенькой искры, и вдруг, как будто найдя наконец свой центр и место, все карауловское лицо озарил улыбкой: