Читаем Игра в ящик полностью

– Рома, Ромочка, но ведь лето, у всех есть отпуск, пожалуйста, я не могу, не могу, понимаешь, я с ума схожу одна... я умираю... Ну хоть на день, хоть на час, хоть на две минуты, приезжай... Прошу тебя...

Беда впервые зелененьким вершочком шевельнула в декабре. И с тех пор ее отхаркивающий и мочегонный корень, белое нутряное вещество рывками лезло, гноем выливалось из земли, и отравляло все вокруг, и не кончалось.

В начале Рома просто ничего не понял, ну только то, что Маринка с Димкой не приедут в январе. Связь между бегающими огоньками детсадовской елки, стробоскопическими снежинками, цветомузыкой волшебного явления Деда Мороза со Снегуркой и неожиданными мокрыми приключениями сына уже в ночных потемках показалась Роману какой-то надуманной, ничем не обоснованной, несуществующей, случайной. Но Маринка упорно повторяла какой-то дикий медицинский термин, казавшийся однокоренным одновременно и с веселеньким пи-пи, и попросту нелепостью. Но в тот первый момент, момент открытия она была еще вполне спокойна, даже на удивление деловита, и только в каждой фразе глистом сидело слово с дрыгалкой «синдром» и почему-то еще имя брата. Игорек, Игорька, Игорьку.

– Это что, твой юный стоматолог такой диагноз Димке поставил? – не выдержал Роман, мозги которого от нежелания смиряться и воспринимать, никакой логики не улавливали в словесной плотной каше, булькавшей, кипевшей в красном пластике телефонной трубки.

– Нет, – ответила Марина. – Причем здесь это?

Она обиженно замолчала, но не взорвалась, а тихо, как будто бы даже виновато стала повторять:

– У Игоря, я говорю, у него такое было. Примерно в этом же возрасте. Но мама сразу начала лечить и все прошло. Все прошло. Купировали.

Вот как! Еще кое-что вне описи выдано полковником Иванцовым. Богатое приданое. Ромке стало безумно жалко Маринку, он вдруг представил себе, как она, наверное, ждала и втайне надеялась, что ничего такого, похожего, у них с Ромкой не случится, ничего ужаснее его смешного математического косоглазия Димку не ждет, да вот...

Потом они спокойно и долго, каждое слово друг друга понимая и чувствуя, говорили о том, что делать. Детальное обследование. Лекарство. Покой, привычная обстановка.

Назавтра Ромка отослал в Южносибирск все деньги, отложенные на дорогу и небольшой домашний праздник обустройства в четырнадцатиметровой комнате аспирантского общежития. А десятого января, отдавая на прочтение введение и первую главу, самым наглым образом взял быка за рога, заговорил с Прохоровым о предзащите. В августе.

– В августе? – профессор стащил с носа очки, чтобы получше рассмотреть уже не рукопись, а подателя.

Хорошо! В глазах М. В. Прохорова вспыхнуло нашатырное облачко азарта:

– Нет, в августе, конечно, не получится, никто летом методику нам в министерстве не подпишет, да вы и сделать не успеете. А нет внедрения, нет и последней главы, последних двух листов. Но вот октябрь можно себе и наметить. Цель достойная.

Профессор любил рисковать. Отчаянный лыжник, докладывал жене Покабатько, однажды столкнувшийся с Прохоровым в Карпатах. На встречных курсах. Парторг лечил свой пожилой кишечник, а вот коллега в той же местности – свой вечный юношеский задор.

Когда в марте среди ночи Маринка снова увидела Диму не в кровати, а на мгновенно буревшем от влаги половичке, это все еще казалось ей следствием простого недосмотра. Нелепой ошибки.

– Фильм, – повторяла она упавшим голосом. – Это я, дура, дура, додумалась вчера сводить его в «Пионер». Детский сеанс. Всего сорок минут.

– Что за фильм-то? – спросил Ромка у черных дырочек трубки.

– «Бременские музыканты», – вернулось ответом дрожащее тепло прямо в оплавленное пластмассой ухо. – Сразу две, две серии, такая редкость, чтобы сразу две...

В мае жена просто плакала, рыдала, и никаких объяснений у нее уже не было. На этот раз Маринка просто не знала, кого и что казнить. Даже себя саму, как это у нее всегда было заведено, и то не удавалось в чем-то обвинить.

– Ничего, ничего, – захлебывалась и задыхалась Мариночка в своем южносибирском далеке, – на фоне полного покоя... Понимаешь! Пол-но-го! Полнейшего.

Когда в душном и потном июле весь этот уже привычным ставший кошмар повторился дважды с разрывом в десять или одиннадцать дней, Маринка просто сошла с ума. Она звонила каждый вечер и умоляла, упрашивала, уговаривала приехать. На день, на час, на две минуты...

– Рома, я здесь одна умру...

Но он не мог. Во-первых, ни копейки не было. Все деньги, как только появлялись, Ромка отсылал домой. Три раза в день ел сало, лук и хлеб, смывая внутрь кипятком. А если уж совсем было невмочь, шел за фломастерами к Катцу или за черной тушью к рыжей. Или еще к кому-нибудь в общаге за теми же предметами, а также калькой, миллиметровкой, линейкой или карандашом, если только за дверью нечаянно угадывался запах теплого съестного.