Читаем Игра в ящик полностью

Минеральный секретарь – это хорошо. Это кстати. Большой, классический послезащитный банкет в «Арагви» или «Славянском базаре» Романа, и так уже разутого и полураздетого, разорил бы окончательно. Но, слава богу, с мая восемьдесят пятого эта статья расходов сама собою отменилась. Даже всесильный и всемогущий Алексей Леопольдович не смог себе позволить прошлой осенью красивую гулянку. Бравировать и рисковать не стал, поэтому ездили к Гарику Караулову на Авиамоторную, справлять якобы новоселье в доставшейся ему от бабушки недавно и по-настоящему квартире. Начало жизни, полностью отдельной от папы с мамой. И сегодня именно Караулову предстояло выручить коллегу. На сей раз Рому Подцепу. Гарик заказал небольшой столик в «Лабиринте» на Калининском, чтобы отметить свой день рождения. 22 мая. И тридцать рублей, задаток за спиртное, на этот ужин Роман Романович уже внес.

– Ну стольничек еще, наверное, сто пятьдесят, – при нем быстро прикинул опытный Караулов. Посмотрел на черного, взъерошенного соискателя и тут же радостно утешил:

– Скорее сто, чем сто пятьдесят...

Хорошо бы. Рома должен был всем. И машинистке – за последнюю главу. Сам уже просто не осилил. Отдал печатать на сторону. И чертежнице – за половину из своих двадцати листов. Теперь еще один лист добавился. Двадцать первый. Экономический эффект научных изысканий. Еще пятерка.

Вера уже заканчивала. Получилось хорошо. Действительно экономический эффект.

– Спасибо, большое спасибо, – сказал Роман.

Большая усатая татарка только пожала плечами. У нее двое детей и неработающий муж. Подцепа сам себе пообещал, что рассчитается с ней с первой. С зарплаты. Пятого. Но тут же вспомнил, что предстоит еще платить буквально завтра стенографистке, а чуть позже в обязательном порядке за копирование для ВНТИЦ – какая-то радуга из зеленых, синих и красных банковских билетов, вечное коромысло с ведрами жизни... нет, нет, для Веры вечное, а он, Роман Подцепа, очень скоро это оптическое явление, недостижимую в теории арку всех номиналов пройдет и выйдет на ту сторону, где ведра уже не носят, где из них лишь пьют сладкую, чистую воду...

– Вера, пятого отдам вам все, что должен, – сам не понимая зачем и для чего пообещал Подцепа.

И снова Вера лишь повела плечами. Конечно, отдадите, но кто бы взял и провел туда, где вы окажетесь вот-вот и где не важно уже, пятого, двадцатого и даже в этом или в следующем месяце...

Рома забрал двадцать первый лист и пошел в свой сектор. Часы показывали пятнадцать минут одиннадцатого. Дома третий час. Маринка на работе, а Димок в продленке, и тем не менее самым дурацким образом тянуло, всякой логике и разуму вопреки, мучительно подмывало позвонить. Рома даже подошел к столу Левенбука и постоял минуту или две на расстоянии вытянутой руки от красного, щекастого, пятаком белого диска аппарата. Цифры южносибирского кода и номера 3, 8, 4, 6, 5, 1 и снова 8 казались самыми затертыми на циферблате.

«Нет, глупо, не сейчас, теперь уже после, сразу как только», – решил Роман и вернулся за свой стол. И глядя сквозь переплеты высокого окна на все более и более размывающиеся, на ниточки, былинки разбирающиеся кольчатые облака, он дважды очень медленно, раздельно и уверенно повторил свой доклад. По-рыбьи, лишь только шевеля губами.

«На основе алгоритмов, лист 6, был разработан программный пакет для расчетов нагрузок приводов резания очистных комбайнов, как с учетом реальных условий разрушения угля, так и актуального состояния режущего инструмента».

Около двенадцати позвонил Левенбук и сообщил, что время идти развешивать листы. Гарик, по своему обыкновению, где-то шатался в это время дня, и в секторе помимо Ромы был только Матвей Гринбаум. Беззвучный, как всегда, сидел и разбирал очередную порцию своих стуковских, угольной пылью крепко с двух сторон наперченных бумажек.

– Пойдешь со мной? – спросил Подцепа Мотю.

– Конечно, – кивнул Гринбаум с готовностью верного школьного дружка, – руки только вымою.

Вышли, тем не менее, вместе, и пока Матвей, сам себе сандружина, ходил в дальний конец коридора устранять выявленные недостатки в области личной гигиены, Роман курил. Неспешно переводил гнутую, пароходную дудку беломорины из правого угла губ в левый и обратно.

«Удивительным образом все изменилось с приходом к власти Левенбука, – думал Роман. – Все что-то делают теперь, все вдруг забегали, зашевелились, самые безнадежные, отпетые уже... осенью собирается обсуждаться Караулов, Гарик – не бей лежачего, что-то теперь носит Алексею Леопольдовичу, правит, рисует... И Мотя, неисправимый мелочный педант, готовый месяцами, годами обсасывать, обдумывать пять спектрограмм, как будто бы поднял глаза, увидел, что мир – не бесконечность точек, каждая из которых сама, подобно кляксе, немедленно, неудержимо расползается во все стороны, как только на ней сосредоточишься, займешься, нет, любой предмет – нечто, имеющее рамки, пределы, этапы, общую цельность и структуру, а значит, вполне укладывается в главы, параграфы, введение и заключение...»