Читаем Игра в ящик полностью

Дом Ромки, его однушка, крепость, поднебесье на последнем этаже сделалось похожим на истоптанный проходной двор. Иванцовы, словно одумавшись, едва ли не всем табором явились отбивать когда-то отданное Р. Р. Подцепе. Выручать свою «брошенку». Перековывать податливое золото, бесполезную красоту, в полезные и нужные предметы. Ложечку и зубочистку.

Надо было возвращаться. Как можно быстрее чинить забор и красить. Только Роман не мог, из-за них же, из-за сына и жены, ради них и для. Не выходило. Иногда даже дозвониться не получалось в обычный, до Димкиного сна час. Поговорить с мальчиком. Лишний раз убедиться, что он здоров, а все, что было, рассказывалось и утверждалось, лишь морок, наваждение, галлюцинации жены Маринки, слегка подвинувшейся умом от нефильтрованных семейных промываний. Субботних мамашиных звонков из-за казахского бугра и писем из тех же далей, набитых круглыми большими буквами, словно витрина оптики очками. Это они, компашка Иванцовых, придумали болезнь, чужую, постороннюю и аномальную, как шевеление земли. Навялили. Но ничего, скоро Роман вернется, очень скоро, и разом на этом мутном бреде поставит жирный крест. Жизнь в норму приведет, неодолимую, как три на три, три ряда и три столбика таблицы умножения.

Ну а пока, пока пять цифр его домашнего номера, самый тривиальный набор натуральных чисел, вел себя по-свински. Иррационально. Все время возвращал «занято».

– Слушай, час бился, у тебя с кем там был такой неотложный разговор...

– С врачом, с Андреем Петровичем, Митя сегодня какой-то скованный, напряженный, мне надо было посоветоваться...

О чем можно было советоваться целый час с врачом и зачем, Роман не понимал. И зрело в его мозгу убеждение, что необыкновенный доктор часть, интегральная, ни чего-либо, а именно бредового самообмана, один из тех, кого отрезать надо, вытолкать взашей с толпою прочих ряженых, что заявились к нему в дом и, натоптав, напачкав, остались всем этим дышать.

«Какого черта, какого черта, – думал Роман, – если, допустим, болезнь есть в самом деле, то надо лечить. Процедуры назначать, лекарства. А если нет, какого беса занимать телефон? Для чего?»

И не у кого спросить! Если только у собственного сына. Товарища и друга. Но Дима, Дмитрий Романович, в очередной раз «уже спал».

Не спал Роман. В половине восьмого, когда в дверь его комнаты постучали, Р. Р. Подцепа брился. Негнущийся, как семафор, старик-швейцар, по прозвищу Железнодорожник, делил световой квадрат на две половинки. Приподнятые стрелы широких бровей стояли в положении «открыто».

– Подцепа, – сказал бывший гвардеец Кагановича, – спустись к телефону.

– Это Роза Федоровна, – внизу на вахте такой приятный голос заструила в ухо медь телефонных проводов, что и после представления никак не верилось – его, Романа, зачем-то вызывает маленькая ворчливая паспортистка из второго, главного корпуса общаги, торжественно именуемого гостиницей.

– Роман Романович, подъедьте сегодня сюда к нам, к двум часам, – не своим, пчелиным рокотом заманивала крыска.

Все было в полном порядке к тому времени со всеми Ромкиными штампами. Временным продлением. Не было почему-то только подписи. Закорючки в угловой графе. Любопытный Караулов углядел, но, обнаружив, тут же объявил – сойдет и так.

«Неужели из-за этого? Но как она узнала? Паспорт-то у меня...»

– Небольшая формальность, – подтвердила подозрение где-то там у себя, между остановкой «Мальчики» и остановкой «Гастроном», долгоносая от профессионального презрительного насморка Роза Федоровна. Паспортистка. И непонятно было только, почему она просит, а не обязывает, да и вообще, с чего так ласково поет.

«Ее, наверное, ошибка. Вот почему».

– Хорошо, – сказал Роман, – подъеду.

Р. Р. Подцепа, житель ученой окраины, не любил экскурсы в центр города Миляжково. Желто-красное зернышко сталинских колонн, балконов, завитушек, буйно проросшее во все стороны серо-зеленой гнилью хрущевского панельного бетона и шершавой короедой брежневского кирпича. Пятиэтажная гостиница со вставным хрусталем стеклянного холла была особенно неприятна, как будто, съехавшая с обочины Октябрьского проспекта, здесь начинавшего подъем к переезду, она валялась в яме, и уже просто ямой выглядел стадион «Трудовых резервов» по другую сторону вспучившейся улицы. И над всем этим ухабистым косо-криво господствовала надпись на фасаде небольшой станционной постройки, торчавшей уже за переездом. «Мальчики». Кто-то утверждал, Мунтяну, кажется, что где-то рядом с этим екатерининским вокзальным павильоном и была когда-то исправительно-показательная коммуна под руководством писателя и педагога А. С. Макаренко.

Так это или нет, Рома не знал, но предпочитал не видеть местных достопримечательностей. Выходил из автобуса, не доезжая переезда, за полквартала, и шел сверху вниз к гостинице, а не снизу вверх от остановки «Гастроном», как все. Пусть дальше, лишние две сотни метров, больше, но зато спиной к природе и истории этого края.