Читаем Игра против правил полностью

— Так. — Денис поднапрягся и сел на кровати, пристроив поврежденную руку на подушке. — Они профессорские бумаги искали. Летопись о Вещем Олеге. Думали, может, я в курсе, а я ни сном ни духом… Мы с Юлей с весны не общались, с тех самых пор, как ты…

Он не договорил, многозначительно умолк. Касаткину неприятно было обсуждать вражду из-за Юли.

— Откуда они узнали про летопись? Хотя… Профессор же статью опубликовал и, возможно, не одну. Но зачем этому отродью текст десятого века? Учти, что особой материальной ценности он не представляет, я уже выяснил.

— Они при мне об этом не говорили, спрашивали только, где эта летопись хранится и как ее достать.

— А почему ты не сказал ничего следователю?

Денис глянул на закрытую дверь.

— Я так понимаю, что и Юля ему ничего не сказала. Наверное, она хочет сначала понять, что в этой летописи особенного. Вдруг это и ее касается? Может, там целое состояние, а она прямая наследница… Если милиция прознает, рукопись просто отберут, и поминай как звали.

Касаткин с таким суждением согласился. Он и сам утаил от Колокольникова свою догадку относительно профессорского портфеля и картонных папок.

— Но мы же с тобой понимаем, что Юле опасно держать эти бумаги дома. В квартиру врывались два раза, ворвутся и третий. Даже если следователь прав и Анисимов был связан с бандой, то ничего принципиально не изменилось. И Леший, и этот… как бишь… Рейх, и еще минимум трое на свободе.

— Бумаги у Юли? — переспросил Фомичев. — А то я думал, не отдал ли их профессор кому-нибудь на хранение. Как же бандиты их не нашли?

— Не там искали… Я заберу их у нее. И у себя спокойно изучу.

Алексею все еще не верилось, что он видит Фомичева живым и, с некоторой натяжкой, невредимым. Но тот сидел напротив, руку протяни — коснешься.

Денис поерзал на койке.

— Леш… я тоже хочу на них посмотреть. Меня из-за них чуть не убили.

Касаткин и сам должен был это предложить. Вдвоем быстрее поймут, зачем уличному хулиганью понадобилось охотиться за тысячелетними записями, в которых они ни бельмеса не смыслят.

— Я вот чего не пойму… Анисим недавно признался мне, что столкнул тебя в реку. Убийцей себя считал. Для чего он это придумал?

— Видишь ли… — молвил Фомичев раздумчиво. — Мне кажется, он вел свою игру. Ведь не дурачок был, особенно когда трезвый. И допетрил, что от меня проку мало, а вот ты… Давай начистоту: у тебя с Юлей отношения были куда ближе, чем у меня. Вы, я слышал, к свадьбе готовились…

Касаткин почувствовал, что краснеет. Но что возразишь? Да, готовились. Да, он уже примеривал на себя роль Юлиного мужа. Но к моменту, когда Анисимов в чебуречной взялся изливать ему душу, тех отношений уже и в помине не было. Впрочем, направо и налево он об этом не болтал, у Анисима могла быть устаревшая информация.

— И чего он хотел добиться своим признанием? А если бы я его в милицию сдал?

— Ты? Ты бы никогда не сдал. Думается мне, он твое доверие хотел заслужить. Есть такой прием: человек открывает тебе свою самую сокровенную тайну, и ты вроде как чем-то ему обязан.

— Но он ни о чем таком не расспрашивал. Ни про Юлю, ни про ее отца и речи не заходило.

— Не успел. Или передумал. У покойника уже не спросишь…

Они бы еще пообсуждали волновавшую обоих тему, но в палату вошел новый посетитель. И кто же? Николай Петрович Клочков! Он линкором ворвался в провонявшее лекарствами помещение и загремел на всю больницу:

— Вот вы где, креветки камчатские! Оба два! Ну, сегодня прямо день везения, надобно в календаре отметить и, как праздник, каждый год справлять…

Он подскочил к Фомичеву, с жаром пожал ему здоровую руку.

— Жив, плавник ты щучий! Мне полчаса назад позвонили… летел, как зюйд-вест!

Касаткина облапил клешнями и затряс, как ребенок погремушку.

— Отпустили… А я уже челобитную составлять надумал, по инстанциям пойти. Никто ж не верил, что ты того… убил или ограбил кого-то…

Откуда у Николая Петровича столько осведомителей и, что важнее, покровителей в различных ведомствах? Истинно человек-магнит, всех к себе притягивает.

Покончив с приветствиями и изъявлениями восторга, Клочков, по обыкновению, круто перешел к главной цели своего прихода:

— Играть некому! Шкут до следующего года будет челюсть залечивать, Панченко в училище окопался, а теперь еще и Анисимова нет… — Он споткнулся на полуслове, но сейчас же продолжил: — Звенья перемешиваю, как карты. Неразбериха, недостача… Взял из дубля двух салаг на пополнение, но они не тянут.

— Николай Петрович, я завтра же на тренировку! — заверил его Касаткин. — Не подведу, честное комсомольское!

— Тебе форму набрать надо, моллюск двустворчатый. На тюремных харчах отощал, гляжу… Будешь пока по индивидуальной программе заниматься.

— А я? — подался вперед Фомичев. — Я тоже хочу в команду вернуться.

— Переговорил я с врачами. Месяц тебе на восстановление дают, раньше не получится. Но вы уж постарайтесь, юнги, не затягивать. Положение наше — швах! Как шли замыкающими в таблице, так и идем. Отставание небольшое, но догонять всегда сложно. А еще и соперники ближайшие — как на подбор. Через три дня в Ригу едем. Чую, продуем вдребезги…

* * *