Читаем Иерусалим полностью

он находится в относительно узком канале почти бесконечной продолжительности, наконец-таки так близко к внушительной фигуре, закупоривающей дорогу, чтобы разглядеть, что на самом деле это пара трехметровых великанов, стоящих плечом к плечу. Оба босы, облачены в простые белые полотняные халаты, и каждый держит бильярдный кий, пропорциональный их поразительному росту. У фигуры слева волосы бесцветны под стать Снежку, и в ней мгновенно узнается чемпион по трильярду всея Души, Могучий Майк. Его кудрявый и буробородый напарник глядит разноцветными глазами – один красный, другой зеленый. Последний рокочет от увеселения при виде дрожащей пары на подходе. «Ты только посмотри на их лица! Можно подумать, будто они ждали Третьего Боро!» Гладкий лобик Мэй на насесте-плече прародителя бороздят подозрительные морщины. «Может, и ждали. Но ты разве будешь не Асмодей, тридцатисекундный дух? Почему ты разоделся как мастер-зодчий?» Былой бес поднимает косматые брови в насмешливом удивлении. «Потому что я и есть зодчий. Я отслужил свой срок и вернулся на старую работу. В этот момент времени, – он обводит жестом спектрографический задник, затмивший космос, – все счеты сведены, а все падения остались позади. Можно же оставить прошлое в прошлом здесь, где прошло все?» Пока малышка усваивает услышанное, ее дедушка наконец обретает дар речи

«Почему здесь нет Бога и что это за свет и краски?» – кричит он в пустую комнату, сам уже не в силах понять собственные речи. Пенсионеры в остальных темных каморках кажутся не менее возбужденными, все размахивают своими святыми Христофорами и вопят в бешеных руладах те же непостижимые вопросы. Его мир оседает распадающимися деталями головоломки, имена и значения вылетают вместе с отливом рваного дыхания. Он едва осознает собственное тело или личность – лишь далекое нытье кишок напоминает, что он голоден. Нужно поесть еды, если только он сможет вспомнить, что такое еда. Окружение кружит, предметы мебели водят хороводы, как карусельные кони, и ему приходит в голову, что во время забега по долгой дороге с мертвой внучкой на плечах они жили на растениях, каким-то образом сделанных из уменьшенных женщин. Снежок замечает вазу пышных тюльпанов на столе, когда та проскальзывает мимо по досужей ярмарочной орбите, и ему кажется, что между фейри-фруктами и цветами нет никакой разницы. Свободной рукой, неотягченной уже позабывшимся образком, он жадно запихивает лепестки в прогнившие зубы, тогда как соседские патриархи в смежных комнатах неосмотрительно следуют его примеру. Давясь великолепием, он находится где-то еще, а одетый в белое дьявол молвит