Читаем Иерусалим полностью

он несется через последнюю ночь, лишенную зари, с мертвой внучкой, понукающей за уши. Над головой дезорганизуется бездна. Тепло истощено, не считая остатков в реактивных ядрах космических объектов гало – огромных скоплений темной материи, видимых лишь благодаря умолкающему пульсу инфракрасного света, покуда не прервется и он. Приглушенный метроном ступней по камню – вот их аккомпанемент в океанах, где стали неразделимы универсальные тьма и мерзлота; где черный – просто цвет холода. Они упрямо держат путь дальше – последние призраки пространства-времени, бегущие вслепую к пределу, о коем знают только потому, что встретили себя же на обратном пути оттуда. Это единственная уверенность, за которую они цепляются в бесконечных и беспросветных далях, и уже когда начинают сомневаться даже в этом, Мэй со своего воронье-человеческого гнезда объявляет о пятнышке света в исчезающей точке их уже исчезнувшего тракта. Когда они сокращают расстояние на несколько тысячелетий, эта скромная искра распухла и вместила пустые небеса во всей их полноте – переливающаяся бабочка-корона от горизонта до горизонта, зрелище из зыбких крапчатых оттенков, названия которых два пилигрима уже позабыли. На фоне этой лучезарности там, где дорога как будто обрывается в радужное ничто, стоит силуэт необычного роста и ширины как будто в терпеливом ожидании приближения Снежка и его внучки. Оба приключенца чувствуют, как встают дыбом волосы, когда одновременно приходят к сходному выводу о возможной личности неясной формы. До сих пор к идее, что их перегринация может повлечь подобную встречу, они относились с обоснованным небрежным легкомыслием, но когда ее реальность встала прямо у них перед глазами, старик и девочка теряют уверенность и впервые – присутствие духа. «Думаешь, это он?» Его ответ хриплый и придушенный – надсадный шепот, которого он сам от себя никогда не слышал. «Да, похоже на то. Мне столько хочется ему высказать, но так страшно, что все из головы вылетело». Столкновение, – которого они про себя желали и страшились, – будучи перспективой ужасающей, все же существенно менее невыносимо, чем альтернатива – развернуться и бежать туда, откуда они пришли. Они – голые в его присутствии – продолжают подступы к неизбежному силуэту, что высится в завершении их тропы, и Джон Верналл все больше путается, в каком сегменте своего континуума-гусеницы он сейчас находится. Все моменты сыплются на него сворой, смычно, – такая же сложная и дезориентирующая фуга, как композиции его сестры, и вызывающая бесподобное, но все же откуда-то знакомое чувство, что