Читаем Иерусалим полностью

Самое большое и зеленое образование, к которому он уже выказал предпочтение, было мамой Майкла, на огромной скорости бегущей через гостиную из дверей кухни в прихожую. Он машинально подсчитал, что в обычных обстоятельствах этот маршрут занял бы у матери пару мгновений, а значит, отрезок времени во вместительном резервуаре на вечном обозрении занимал самое большее десять секунд. И, несмотря на это, по мучительному сплетению затонувших формаций было видно, что событий происходит много.

Казалось, в резном рифе из бутылочного стекла, что был его матерью, – теперь Майкл различал ее подсвеченные лаймовым цветом черты лица, выложенные в самой верхней части хребта, словно стопка прозрачных масок, – вдоль большей части длины есть яркий изъян. С того места, где лоза вырастала из отверстия на противоположной стороне – из возвышающейся расщелины под ватерлинией, которая в действительности была лишь увеличенной кухонной дверью, – в зеленой массе было заключено что-то маленькое: по центру, словно надпись в палочках-леденцах, бежала лучащаяся сердцевина цвета гвоздики и формы морской звезды. Внутреннее свечение сохранялось в крыжовниковой окаменелости от момента, где она врывалась в провал двери, и следовало за ней, когда она ненадолго вильнула вправо от Майкла, но затем продолжала дальнейший путь в его направлении, – этот маневр предприняли, дабы избежать препятствия в виде подводной мезы, в которой Майкл узнал стол в их гостиной. Однако как раз там, между столом и зияющим жерлом камина, желтое сияние как будто протекало из своего литого сосуда цвета оливок. Через всеохватный желатин негативного пространства к поверхности дымно поднимался столб разбавленного золота – мутная и неровная шерстяная струя лимонада, что прочерчивала путь к мармеладному зеркалу чана, практически до самых клетчатых штанин Майкла, стоявшего на бортике деревянной рамы. Все это выглядело так, будто в бане кто-то напрудил в чистую воду. Мягкий силуэт в виде звезды с пятью короткими окончаниями по-прежнему оставался внутри неудержимой громады, завернувшей в сторону и покидавшей помещение через ныне колоссальную дверь вдали слева, но теперь уже стал бесцветной и пустой дырой средь теплой обволакивающей зелени. А весь летний свет уплыл.

Не сразу Майкл сообразил, что это он сам – хрупкая огненная календула о пяти лепестках, которая на первый взгляд казалась заключенной в большом кристальном выросте – мамке Майкла. Дорин несла его на руках перед собой, потому и казалось, что ее более широкие контуры как будто проглатывали его, пока она мчалась в своем потоке повторов. А точка в ее траектории между столом и камином, где выключился малый свет, – это место, где он умер, где жизнь надтреснула и его душа просочилась в обволакивающее консоме сгущенного времени. Желтые нити, тянущиеся в супе призмы, – следы его облаченного в пижамку сознания, оставленные, пока он по-собачьи греб к потолку.

Он перевел взор на подводные извивы двух других озаренных папоротников в гроте – колючую коричневатую изгородь, напоминавшую замороженную апельсиновую шипучку, которую он принял за бабулю, а также бледно-пурпурную трубку куда ближе к полу, в которой плясал фиолетовый отсвет, как от ручного фонарика. Майкл понял, что это его сестра, искрящаяся от своих сиреневых мыслей. Из-за сочной палитры детских красок и акватических прозрачных слоев стало ясно, почему жуткая девочка, поднявшая мальчика на поверхность, употребила слово «самоцветник». Зрелище было изысканным и прекрасным, но Майкл увидел в нем и что-то печальное. Несмотря на мерцающие переливы искр, орнаментальная диорама напоминала позабытый клубок мусора с речного дна, отчего вызывала впечатление неказистости и заброшенности.

Из-за плеча раздался голос девочки, тем самым резко напоминая, что она никуда не делась:

– Эт старая консерва, но каждый пузырь, что ты выпустил за жизнь, все еще блесть внутри.

Как ни странно, он точно понял, что она имела в виду. Он смотрит на ржавый и брошенный сосуд, но все его надежды и чаяния были в нем, родились из него. Это сундук с сокровищами, что извне выглядел забитым угольным шлаком, но все же Майкл не мог не чувствовать утраты из-за безделушки, которую по неопытности принимал за роскошь. Он бросил прощальный взгляд на королевский ковер реки из малахитовой филиграни – волосы его матери, – затем поднял глаза к девочке. Та сидела и дрыгала ножками на обшарпанных сливочных ступенях, поднимающихся от залитой гостиной. Майкл начинал привыкать, что резное дерево вокруг него на самом деле карниз в гостиной, только раздутый и вывернутый то ли вверх ногами, то ли наизнанку. Девочка зорко смотрела на него, так что он почувствовал необходимость что-нибудь произнести:

– Так это и блесть край?