Читаем Иерусалим полностью

Потом он утрамбовал спичкой траву, двумя пальцами скрутил кончик, и зубами вырвал фильтр того, что еще недавно было сигаретой «Ноблесс», вставив на освободившееся место распорку из куска плотной бумаги. Мы пустили все три косяка по кругу, а потом, подвывая и бренча струнами, Шкаф пел крикливые, грустные и «маловразумительные песни о любви, хиппах и мусорах» и о жестокости этого мира; где-то через час он отдал гитару Черепашке, и ее голос звучал бесшабашно, нелепо, трогательно и отчаянно. Борову стало плохо, его долго и мучительно рвало, а вернувшись в салон, он все пытался встать, снова падал, полз и говорил о том, что всегда знал, что мы его самые-самые преданные друзья. Вентель и я отнесли Борова в комнату, и он уснул. Мы вышли на крышу, и звезды над головой были яркими и чистыми; только на востоке мерцала на безупречно черном фоне белесая вата облаков. Я начал клеиться к младшей Стрелке, и она сказала, что еще в прошлый раз собиралась дать мне за это по морде, но потом все же позволила себя обнять. Впрочем, как обычно, все, что мне удалось от нее добиться, сводилось к «отвали, а?» Потом мы вернулись домой, Марголин лег спать на балконе, а я все еще слушал, как Шкаф поет свои невнятные песни с руганью и жалобами. Время от времени просыпаясь у меня на коленях, Стрелка улыбалась и смотрела на поющего Шкафа изумленными и пустыми глазами. Я почувствовал, как на меня накатывает волна счастья, и ликование, и пустота. Проснувшись в очередной раз, она снова сказала мне «отвали», укатилась вдоль матраса к шкафу и опять уснула, положив лицо и руки — белые, тонкие и чуть прозрачные — на подушку. Я тоже ушел спать на балкон, подвинув Марголина на матрасе, и звезды были ясными, чистыми и сверкающими.

Наутро мы доехали на городском автобусе до южной окраины Беер-Шевы, и уже оттуда дребезжащий трейлер, остановившийся почти сразу, подбросил нас до трущоб Иерухама.

— Какого черта мы туда едем, — сказал Марголин, — там же тупик.

— Это лучше, чем стоять, как вчера, — ответил я и подумал, что мы по-разному думаем про трассу.

Мы прошли пешком еще несколько сот метров и оказались на пыльном пустынном перекрестке. Я почувствовал, как меня захлестнула волна жара, песчаного воздуха и недоумения; я спрашивал себя, что делаю здесь, в пыли, во чреве Негева, на задворках бескрайней Аравийской пустыни. Нас снова подобрал попутный грузовик; и опять, в который раз за последние сутки, мимо нас заскользили желтые каменистые холмы, темные лощины, искореженные силуэты машин в глубоких каменных долинах и немыслимые шатры бедуинских стоянок. Потом по левую руку остались крыши кибуца Сде-Бокер, а еще чуть позже, на холме над дорогой, — развалины набатейского города Авдата; и я, помню, еще подумал, что где-то там, по ту сторону крыш и руин, прячутся отвесные и величественные скалы Большого Каньона. Я заметил, что окрестные холмы стали чуть выше и все больше походили на горы; и около часа дня мы оказались в Мицпе-Рамон.

Было очень жарко, мы купили по порции мороженого и, несмотря на жару, сразу же отправились искать того загадочного инженера, о котором нам говорил Феликс и чей телефон, который мы получили от него уже почти три недели назад, так ни разу и не ответил.

— Я уверен, что он на работе, — сказал Марголин, подходя к двери.

Мы позвонили. За дверью послышались шаги, и после недолгой настороженной тишины пронзительный женский голос закричал: «Сережа, тут местные пришли». Сережа оказался амбалом с несколько помятым лицом, в синем спортивном костюме; открыв дверь, он мрачно посмотрел на нас и спросил, хриплым, как мне показалось, от бодуна голосом: «Ма ата роце?»[175] Мы объяснили, что ищем Владимира Александровича Завадского, который еще совсем недавно жил в этой квартире.

— Не знаем такого, — сказал Сережа. — У соседей спросите, мы не местные.

И прежде, чем мы успели попросить телефон квартировладельца, захлопнул дверь.

— А не начистить ли ему пятак, — задумчиво сказал Марголин, глядя на закрытую дверь.

— Мне кажется, — ответил я, — что у нас есть цель, и она не в этом.

— Но с другой стороны, — продолжил он, — если, скажем, сломать ему руку или просто дать по рогам, это же явно пойдет ему на пользу. Он, например, перестанет хамить незнакомым людям.

К счастью, неожиданно открылась соседняя дверь, и на нас опрокинулся поток словоохотливости и любопытства.

Соседи рассказали нам о том, что Владимир Завадский, единственная дочь которого жила с мужем где-то в Штатах, действительно прожил рядом с ними почти пять лет; как нам и сказал Феликс, он работал инженером на одном из оборонных заводов Негева. Он был выходцем из Ленинграда, и после его смерти остались три шкафа ненужных книг. Около года назад его увезла «скорая» с диагнозом «сердечный приступ», и в следующий раз соседи встретились с ним уже на похоронах. Вот, пожалуй, и все.

— У него было больное сердце? — спросил я.

— Да нет, — сказали они, — вроде как никогда не жаловался.

— А как он вел себя незадолго до смерти? — спросил Марголин. — Может, был обеспокоен, возбужден, испуган?

Они задумались.