Читаем Иерусалим полностью

После нескольких часов ожидания, когда мы совсем уже было потеряли надежду, нам удалось остановить старый «Форд»; из-за его руля высунулась блестящая коричневатая лысина над круглым обветренным лицом. Вместе с лысиной мы миновали прекрасные зеленые равнины с черными тенями, красными черепичными крышами и дальними силуэтами гор. Владелец «Форда» отвез нас в Кирьят-Малахи, на чьих пыльных улицах пахло острой восточной едой, раскачивалось вывешенное над проезжей частью нижнее белье и играли крикливые дети. Рассказывая про овощной магазин, который у него когда-то был, он забыл высадить нас на трассе и потом долго возвращался по одинаковым пыльным улицам. На выезде из города нас подобрал бедуин на огромном белом грузовике; мы уселись в широкую кабину с высокими жесткими сиденьями, толстым слоем пыли и промасленными тряпками; поговорили про то, что полиция год от года все больше наглеет, а трава все дорожает, и он пообещал довезти нас до Беер-Шевы[174]. В кабине было жарко, сквозь открытые окна били потоки раскаленного майского воздуха, и мы задремали. Когда я проснулся, слева на горизонте со стороны Иудеи еще маячили горы; позвякивая, наш грузовик ехал на ста двадцати, иногда обгоняя даже легковушки, а водитель пел себе под нос грустную арабскую песню с частыми завываниями.

Начало смеркаться; зелень садов и рощ медленно превращалась в бесконечную пыльную равнину; потом вокруг нас замаячили невысокие каменистые холмы. Небо покрылось разноцветными полосами: темно-красными, багряными, золотыми; чуть позже они начали растворяться в закатной синеве.

— Надо искать вписку, — сказал Марголин. — В Мицпе мы сегодня не успеем, да и делать там ночью нечего.

— Сейчас проверим, можно ли вписаться у Барсука, — сказал я, доставая мобильник; оказалось, что можно.

— И что они сейчас делают? — спросил Марголин.

— Похоже, так тусуются, — сказал я.

Темный песчаный вечер подступал все ближе; вокруг нас лежала пустыня, безмолвная и торжественная. Взошла тусклая вечерняя луна; на ее матовой поверхности проступили горные цепи. Огоньки на горизонте приблизились, обступили дорогу; и как-то незаметно мы въехали в Беер-Шеву с ее полутьмой и странным однообразием; из высокого окна грузовика мы смотрели на бетонные дома, на раскрашенных девиц, теснившихся на автобусных остановках, на худощавых парней, скользивших в тусклом свете окон, подобно мотылькам в пустыне.

— Интересно, — сказал Марголин, — где-то здесь гнездятся их банды.

А я подумал про то, что вокруг нас лежит эта темная и таинственная пустыня с ее тропами и бесчисленными бедуинскими стоянками. Мы долго бродили по одинаковым улицам, безуспешно спрашивая дорогу, пока наконец не оказались окончательно в кромешной тьме.

— Мне кажется, что это где-то здесь, — сказал я.

Мы поднялись по узкой лестнице с запахом еды и кошек и оказались на темной лестничной площадке с разбитыми плитами и двумя дверями без табличек; наугад постучали в одну из них. Нам открыл мрачный туземец с цепью на шее и молча указал на противоположную дверь. Она оказалась открытой; и там был не только Барсук, но и Боров, и Шкаф, и Вентель, и обе Стрелки, и Черепашка, и еще какой-то малознакомый и вовсе незнакомый народ. Мы нашли несколько почти нетронутых пит в шкафу, два помидора и съежившийся огурец в холодильнике, полкоробки с вином, бутылку водки и три бутылки красного вермута в салоне. Младшая Стрелка принесла нам остатки макарон в потемневшей алюминиевой кастрюльке, и мы съели их, сидя за откидным деревянным столиком на узкой кухне шириною в полтора шага.

— Как у вас тут хорошо, — сказал я.

Мы подвинули Борова с какой-то незнакомой девицей, устроились на незастеленном матрасе, лежавшем на полу в салоне и покрытом узором разноцветных пятен. Барсук налил нам вермута.

— Ну же, — сказала старшая Стрелка почти нежно, — мы тут затрахались вас ждать. Вентель сказал, что плана мало и без вас не канает.

Она выжидательно посмотрела на Вентеля, и тот начал забивать.