Читаем Иерихон полностью

— Председатель Сифей не знает, откуда вы взялись. Разумеется, он никогда не верил в придуманную мной историю, но мы всегда допускали маленькие секреты, доверяя друг другу в главном. Много лет назад господин Председатель понял, что Агломерация не сможет вечно поддерживать население в десять миллионов человек: почва истощается, воды не становится больше. Сократить рождаемость? Через полвека мы стали бы городом стариков. Меня же занимали опасения иного рода: каждое новое поколение было всё менее склонно к самопожертвованию. Но кого заставит одуматься катастрофа, грозящая городу через сто или двести лет? И тут появились вы, будто созданный для ускорения событий — инородное тело, воплощённый эгоизм, существо, неспособное прижиться у нас. Впрочем, способны ли вы прижиться хоть где-нибудь? Я не создавала монстра — вы остались тем, кем пришли сюда, но я вас избаловала, позволяя делать всё, что вздумается. Вы удивительно попали в резонанс и почти разрушили этот город до основания — разумеется, я говорю не о материальных стенах. С другой стороны, сам того не желая, господин Мариус избаловал преемницу, а доктор Сифей позволил Валентине верить, что ей позволено больше, чем остальным: обходить уклад, потакать своим инстинктам и прихотям, взяв под контроль и людей, и законы. Сами видели, к чему это привело. Валентина приучила офицеров к мысли, что они — хозяева города, пока подчиняются ей. Тем временем вы разлагали своё окружение. Я знаю, вы действовали не со зла, а подчиняясь своей природе. Не удивляйтесь, но, с точки зрения общечеловеческой морали, мотивы Валентины даже легче оправдать, чем ваши. И всё-таки вы оба представляли опасность для Агломерации — два чудовища, принадлежащие к одному виду. Даже господин Мариус был вынужден с нами согласиться сегодня утром, когда я и Председатель Сифей открыли ему глаза на происходящее. Это согласие далось ему тяжело. А кому из нас было легко? Больно думать о невинных, пострадавших при обрушении домов, но городу, даже после разгула Валентины, требовалось сокращение населения, а армия Совета нуждалась в магистралях. Однако вы заметили, что среди уничтоженных зданий не было ни одного интерната? Неиспорченные дети, напуганные устроенным вами кошмаром, прислушаются к нам и пойдут по верному пути. Мы ожидали, что два чудовища справятся с пожиранием друг друга своими силами… Но я действительно рада видеть вас живым. Я привязалась к вам, Кампари, и теперь, узрев плоды своей безответственности и гордыни, вы можете остаться. Ведь вы не знаете, что ждёт вас там, за барьером. Этого никто не знает. А мне будет не хватать наших бесед в овальной зале.

Оказалось, мертвецы способны испытывать скуку, раздражение и желание толкнуть печальную пожилую женщину в открытый люк. Но зачем? Чтобы превратить её в жертву, избавить от неминуемой череды разочарований, убедиться в отсутствии крови под тонкой кожей? Кампари осторожно обошёл госпожу Авилу, прыгнул в темноту и побежал, не обращая внимания на тупую боль в коленях и позвоночнике.

— Постойте! — крикнула настоятельница. — Ведь я не успела сказать! Ведь вы ещё не знаете, что…

Конец фразы потонул в эхе топота. Кампари боялся одного: вдруг ржавые воды сотрут ему память до того, как железная дверь откроется нараспашку, до того, как этот мир, не стоивший ни одного из рисунков Пау, канет в небытие, где ему и место.

В кромешной темноте он спустился по винтовой лестнице, достиг тесной площадки, наугад нырнул в один из тоннелей, несколько раз упал, подвернув ногу на ступенях. Голос его, нараспев перечисляющий имена погибших, отражался от стен, наполняя подземелье гулом.

Запахи изменились, Кампари с разбегу рухнул в поток, нахлебался ржавой воды и пошёл вверх по течению, вниз относительно уровня земли, пока ботинки не стали проваливаться в мягкий грунт, цепляясь носами за склизкие заросшие шпалы.

Миновав источник, ступая по змеящимся рельсам, Кампари раскинул руки, подражая последней прогулке художника, и уронил револьвер, сдаваясь, признавая, что не отправит пузырь Агломерации в небытие. Если кто-то уничтожит дом на конечной 61-й, спрятанные в библиотеке рисунки Пау, дневники Фестуса, белые слова на стенах фабрики у карьера — это будет не он, не Кампари.

Заслон отворился, едва он приблизился. Не гадая, в чём причина — в крови на руках или в том, что по факту он умер на крыше — Кампари скользнул в открывшийся проход и с оглушительным лязгом захлопнул за собой дверь. Впереди была темнота. Шатаясь, он пошёл ей навстречу. Рельсы не кончались, но коридор обрывался в двадцати шагах, в десяти…

Кирпичная кладка за спиной, узкий проулок, особняк среди клёнов и кустов боярышника. Будто вышел обратно, под стены монастыря. Что ж, значит, так выглядит его личная преисподняя.

Но нет, это было совершенно иное место, и Кампари узнал его, хотя пытался заслониться от этого узнавания, не желал вспоминать, кто он и где он, потому что это было слишком нелепо, слишком просто — это было слишком.