Читаем Иди со мной полностью

Мама таскала его на гонки и концерты, где не наливали скотч, так что он шел с ней, на месте выдумывал какие-нибудь бредни про важный звонок и мчал домой. За покупками мать ездила без него, и понятно почему. Тем не менее, после работы он заскакивал в магазин со спиртным, домой приезжал с бутылкой, надпитой на пару пальцев, наливал себе стаканчик и отправлялся на прогулку с Бурбоном.

В доме появились стаи рюмок, стаканов и кружек, а так же следы от них. Недопитые бутылки проживали под кроватью словно чудовища, а бывали и такие утренние часы, когда мама обнаруживала длинный светло-коричневый след, идущий через простыню, точнехонько в том месте, где старик проехал задницей. Сам же он сновал ночами по пустому дому, шептал, что это место сгорит, дергал себя за живот и просыпал жар из окурков на мебель и на ковер. Мать бродила за ним на четвереньках, давила те горящие комки рукавом или тряпкой, а старик блуждал где-то перед ней, бормотал и пердел, а однажды сам упал на колени, пополз к матери, схватил за шею. Прижал ее лоб к своему, словно бы хотел раздавить и одно, и другое.

- Ты это чувствуешь? Чувствуешь, как заебалась? – прошипел он.

И тут же мощно блеванул.

В ходе ссор он размахивал сжатым кулаком и буровил всякую чушь, что сам представлял жизнь по-другому. Если мама отвечала, он накручивался еще сильнее, совал случайные вещи в сумку, бездарно высыпал призрачные камни из обуви, желая выйти на мороз в майке и пиджаке. Он запросто мог бы вскочить в машину и покатить в лес, так что мать баррикадировала ему дорогу, закрывала двери, после чего убегала с ключами по всему дому. Старику догонялки быстро надоедали, в особенности, если мать сбегала на второй этаж. Он стоял внизу, угрожал, что выбьет окно и сбежит из этой тюряги, в которую дом превратился. Но тут же расстраивался, выпивал, что у него там было и засыпал на диване.

Извинения выглядели еще хуже. Старик приносил цветы, сумочки и сережки, падал на колени, целовал руки, клялся, что Хелена – это весь его мир, что сам он понятия не имеет, зачем так делает. Ему просто хотелось лучшей жизни для себя и для нее, в особенности – для нее, ну, опять же, и обещал, что никогда уже ее не обидит. Он забирал маму в кино, в магазины, на залив Чесапик, где сам пил слабенькое пиво и рассказывал одни и те же старые истории. И так оно все и крутилось.

- Иногда я все так же видела в нем того мужчину, которого полюбила, - слышу. – Я обманывала себя, что он там, бродит по скорлупе, которой сделался Коля, отчаянно ищет выхода, а я обязана ему помочь в этом. Кто тогда слышал о какой-то взаимозависимости?

По дому валялись заметки с расписаниями движения поездов и автобусов между штатами, планы эвакуации города на случай бомбардировки и список вещей, необходимых для выживания в лесу. Мать собирала их, укладывала по порядку, а старик кружил, будто безумный рыцарь в поисках ружейного ершика или телескопической стойки.

Наконец он заполз в подвал с биллиардным столом и там и остался.

Он снес вниз охотничье снаряжение, радиоприемник, лежанку с соседской распродажи и массу одеял. Внизу же он читал и слушал музыку в окружении стаканов, бутылок и пепельницы. Наконец мать спросила его, что он, бля, вытворяет.

Отец посадил ее себе на колени и поклялся, что вскоре все поменяется. Он только закончит одно крупное дело, над которым работает втайне от всех.

Тут я собираюсь с силами и спрашиваю, каким чудом она сносила все это. Взаимозависимость взаимозависимостью, но, ведь если бы я откалывал подобные номера, Клара пинками выгнала бы меня из дома.

Мама печально усмехается.

- В этом-то все, дорогой мой, и заключается. Когда ты живешь с алкоголиком, то массы вещей не замечаешь, опять же, вечно обманываешь самого себя. А кроме того, ведь у нас было и немного прекрасных мгновений. Каждое утро я делала ему кофе и гренки, потом ехала в институт. За это время Коля купил себе новый автомобиль, "студебеккер", крупный, нужный ему для охоты. А мне отдал "форд", я ездила на неем в Балтимор. Если дорога была пустой, я опускала стекла и кричала.

О вурдалаках

В детстве я ужасно боялся чудовищ.

Меня пугали Бука и черно-белый Носферату, которого как-то показали по телевизору. Мама разрешала мне смотреть все, что крутили. Гиперактивное воображение создало чудища, которые добывали себе пищу в парке между Витомином и центром города, и даже возле мусорных баков.

Никогда я не заходил в подъезд сам, ожидая, пока не появится какой-нибудь сосед, а когда однажды мать послала меня в подвал за елочными шариками, мне казалось, что я с ума сойду от перепуга. Одиночества в лифте я тоже не мог вынести, поскольку представлял себе демонические пальцы, всовывающиеся сквозь щель внизу, которые сразу же разорвут меня, лишь только лифт застрянет между этажами.

Так что за свое прекрасное, несмотря на курево, физическое состояние я должен благодарить многолетний подъем бегом на десятый этаж.