Читаем Иди со мной полностью

А после этих слов все веселье и кончилось. Мама испугалась, что Едунов просто вытащит пистолет и кокнет отца. Тот же рвался в драку, и мать потащила его в гардероб, спрашивая по дороге, не повредился ли он головой.

Они сели в "варшаву", старик отдал инструкции Платону.

Они поехали на Бабьи Долы, где раньше ведьмы летали на метлах, а сейчас проживали сотрудники аэродрома вместе с семьями. Старик под холодной луной повел маму по прибрежному обрыву к скованной льдом Балтике. Она видела очертания торпедного завода, открытое море, в свежем снегу звезды неоднократно умножились.

Отец с нежностью сообщил, что иногда приезжает в это место, чтобы обрести покой. Мама не могла понять: зачем было провоцировать того типа из службы безопасности? Папочка расхохотался. Едунов давно уже желает как-то навредить ему, вот только способа не может найти.

- Знаешь Звездочка, как раз я и продырявил его тем гарпуном.

О Сочельнике

В Новый Год старик попросил маму, чтобы она поехала с ним в Москву. Он разведется, все как-то устаканится, именно так и сказал. Самое большее, его разжалуют, и он станет ходить на катерах на тюленей.

В те времена тюлени еще вылеживались на ледяных полях. Их убивали палкой, шкуру снимали в пять минут. У мамы просто отняло речь, и не только лишь потому, что она представила тех несчастных животных и отца, всего в крови.

В те времена конец декабря был и вправду волшебным, как выразилась сегодня мама: в холодном воздухе можно было чувствовать какие-то чары. Сей час же, по мнению мамы, Рождество больше походит на растянутый уикенд, сильвестр – обычную вечеринку допоздна, у нас столько различных радостей, что все труднее ими радоваться.

В костёле на Оксиве смонтировали механический вертеп, а точнее – фрагмент дворца с множеством механических частей. Иисус раскачивался в коляске, Иосиф работал пилой, кланялись головы волхвов, овцы и гуси бегали за оградой.

Вертеп никак не повлиял на рост набожности, даже наоборот. Ксёндз с амвона проклинал воров: кто-то свистнул фигурки коровы и красавицы Богоматери.

Мама с шести утра стояла за хлебом, а дети – за водкой. Давали только лишь по поллтра на голову. И вот такой короед, возможно, всего лишь пятилетний, топал себе на морозе, родитель приходил в последний момент, брал бутылку, заново посылал пацана в конец очереди, а сам куда-то уходил. У некоторых изумрудные сопли примерзали к носу.

Что касается хлеба, его без ограничений продавали в пекарне возле гладильного катка, потому каждый цапал потрескавшиеся буханки и засовывал их, еще горячие, в сумки, как будто бы близилась новая война.

По Пагеду шастали колядники. У Ирода были набежавшие кровью глаза и дубина вместо скипетра, у дьявола плащ был продырявлен пулями, у ангела гнили зубы. Сынуля соседа, того самого, что разводил кроликов, увидав их, вскарабкался на шкаф и не собирался слезать.

В эскаэмке промышляла группа подростков с промокшим вертепом, в который они напихали картинки, вырезанные из католической прессы. Их колядки походили, скорее, на стоны осужденных на вечное сидение в аду грешников. Люди вытряхивали мелочь из кошельков лишь бы купить себе тишину. О мужике, который переодевшись в Деда Мороза шастал по скверу Костюшки можно сказать хорошего лишь то, что, пускай постоянно выпивший, он обладал ангельским терпением к детям.

А тут еще умер Ян Радтке, городской еще довоенный мэр. Дед, который ведь и сам строил Гдыню, пережил его смерть так, словно бы потерял родного брата, и затащил мать в Витомин. За гробом тащилась молодежь из Кашубского Общества[35], а когда двигался погребальный катафалк, каждый снимал шапку, даже пьяницы и заграничные моряки.

- Довольно скоро Радтке стал ходить привидением в своем старом доме на улице 10 февраля, - прибавляет мама таким тоном, будто бы речь шла о рецепте сливового компота.

Рождественская елка, которую притаранил дед, верхушкой царапала потолок. Мама развесила еще довоенные шарики с нарисованными снеговиками и звездами, цепочки и орехи в станиоли от шоколадок. Эти "серебрушки" собирали целый год в кляссере. Бабуля натирала полы, мыла окна и проветривала шкафы.

Мама глядела на ее потрескавшиеся красные ладони и раздумывала, будут ли у нее такие же.

Можно было почувствовать праздничную шизу. Разговоры сделались короткими, воздух тяжелым и пропитанным запахом грибов; топор сиял в блеске свечей.

Дед с бабушкой просили маму, чтобы при гостях она не говорила о старике, потому что стыдно. Еще они настаивали на том, чтобы оделась она скромно. В гости ожидали бабушкиного брата с супругой, каких-то кузенов, теток – в общем, достаточно пороха, чтобы зарядить бомбу Сочельника.

Мама с бабушкой раскладывали тарелки на вышитых салфетках. Сама мама ходила, опустив нос, поскольку праздники желала провести с Колей.