Читаем Иди со мной полностью

Стоял декабрь, по-моему, самый конец месяца, Гдыню сковал мороз, и из Интер-Клуба мы шли по трескучему льду; иней покрыл окна, с крыш и с подоконников свисали сосульки, перед нами и за нами никого, иногда проезжал автомобиль, протащилась повозка, не горел ни один фонарь, только зимняя луна и звезды.

Хелена мерзла. На ней было, прекрасно помню, серое пальто, наброшенное только лишь на то подаренное мною платье, много раз ей хотелось узнать, почему я выбрал именно то, которое ей больше всего нравилось. Я выдумывал самые разные ответы, но на самом деле купил его, потому что оно очень соответствовало Хелене, и я знал, что оно ей понравится.

Мы мыслили собой и мыслили подобным образом.

И вот мы шли из Интер-Клуба по Швентояньской, потом по аллее Танкистов в сторону моря, где в Доме Моряка на льду стояло шампанское. Идти прилично, и Хелена явно предпочла бы взять такси, но мне хотелось пройтись, потому что выпил прилично, а после водки следует походить. В общем, моя милая мерзла под надетым набекрень беретиком, шарфик она натянула чуть ли не на нос, мне были видны только ее светлые глаза и рови, словно птички на небе. Одну свою ладонь она вложила в мою, вторую сунула в карман и очень даже смешно притворялась, что она не трясется.

А я болтал. Я любил говорить, а Хелене нравилось слушать мою болтовню, и вот так мы шли по льду. Я вел одну из баек времен войны или что-то флотское, сам уже и не помню, упивался звучанием собственного голоса, подбором прилагательных и драматургией всей истории, я чувствовал себя, словно актер, который сражается за аплодисменты публики, и вдруг обледеневшая земля убежала у меня из-под ног. И я грохнулся так, что увидал собственные сапоги под звездами, а головой хорошенько приложился о брусчатку.

Я лежал на тротуаре, совершенно не понимая, что произошло, пьяный мешок с дерьмом, но если Хелена и испугалась за мою жизнь, то по ней этого не было видно. Она подала мне руку, помогла подняться, попросила, чтобы я нагнулся, и осмотрела мою голову. Ничего не случилось. Она отряхнула мою одежду спереди и сзади, подняла шарф, натянула шапку на все еще мало чего понимающую башку и встала передо мной, задирая голову: маленький нос, глаза на половину лица, губы, слово ошлифованный драгоценный камень.

- Ты должен любить меня за все это, - услышал я и ответил, что уже давно люблю ее, и даже не знаю, когда эта любовь настала. Быть может, когда свободно сидела, голая, на гостиничной кровати, опираясь на выпрямленную руку, и глядела в ночь, или же когда я наблюдал, как она подходит мелкими шажками, от остановки городской электрички, низко наклонив голову, потому что ей прямо в лицо навевал снег. Я любил так, что мир был полон ею, любая мысль, слово и поступок притягивали за собой тень Хелены, я просыпался с нею и засыпал, даже если она была в каком-то другом месте, и я разговаривал с нею про себя на эсминце, в бюро в Вашингтоне, во время поездки на автомобиле, всегда и повсюду, такой любви не назовешь и не выскажешь, и может как раз потому непонятный Бог есть любовью, сто охотно повторял наш поп в Ковалеве. Такой была наша любовь. Я падал, а моя Хеленка поднимала меня.

О новой звезде

Я расчувствовался, а ведь нужно идти.

Кисть межзвездного путешественника помещаю на дне сумки. На нее кладу нож. Либо я убью Юрия, либо он меня убьет. Отец – сына, сын – отца, брат – брата, так выглядит жизненный круг.

Мысль об этом убийстве правильна и одновременно нелепа, ведь я являюсь собой и в то же время – не являюсь, размываюсь, словно этот ранний рассвет: дождь, морские брызги, фары грузовых автомобилей и такси "Убер", возвращающихся домой.

Холодно, так что куртку я оставлю, лишь бы не мешала движениям.

Мир превратился в тоннель, не могу поднять локти.

Прежде чем пойду, пешком, медленно, вдоль красивых вилл, каменных оград, лысых деревьев, к серому, словно эта река, пляжу, я сделаю еще одну важную вещь. Сохраню этот файл и отошлю Кларе, пускай знает, что произошло. Пускай и другие знают, если мне не удастся справиться с Юрием.

На полу деньги, одежда, разбитые фотографии, все утраченное, и только чувство силы возвращается, возится в сердце.

Вешаю сумку на плечо, легко, в нужный момент я отброшу ее.

Пора.

За окном мокрые крыши домов, черный каштан, далекие волны Балтики, уже светлее, чем обычно в эту пору.

Иду. Надо идти. Так что иду, сейчас, уже.

Хотелось бы еще раз увидеть Олафа.

А что это за новая звезда?

Обо мне (4)

Дастин пропал.

Я звонила ему, он не снимал трубку. Под утро прислал мне письмо с этим документом. Я сразу же прочитала его. Перед тем я погрозила ему, написала, что не ручаюсь за себя, что было совершенно по-дурацки. Я хотела его немного встряхнуть. Мне казалось, что он опомнится, а эта угроза поможет. Я ошибалась, и теперь об этом жалею. Вплоть до настоящего момента я не знала, насколько он болен.

Я вот рассуждаю, сломила ли его болезнь Хелены, работа сверх сил в "Фернандо", или это из-за ночной писанины, рапорта из головы с бомбой в средине. По-видимому, из-за всего вместе.