Читаем Идеальная мать полностью

В последние несколько дней я все время думаю о том обещании, которое я дала себе, когда узнала, что беременна. Это был памятный момент: я присела над унитазом в аптеке «Дюан Рид», мне слишком не терпелось сделать тест, чтобы ждать до дома. Помню, что сразу появился крестик из двух полосок цвета розовой жвачки (крестик был похож на тот, что висел над дверью спальни моей матери).

Я обещала себе, что не стану одной из этих таких матерей.

Не буду читать все существующие книжки. Не буду нервничать из-за фталевой кислоты в шампуне или пестицидов в креме для лица. Или из-за бисфенола в пластиковой коробке с китайским фастфудом. Никогда в жизни не буду стоять в магазине и громко говорить со своим ребенком, так чтобы все вокруг услышали, какое у нас ребенком взаимопонимание, как мы близки, как будто родительство — это какой-то сраный перформанс.

Я не изменюсь.

И через сколько я нарушила это обещание?

Через три минуты.

Да, ровно через три минуты: столько времени было нужно, чтобы завернуть тест в кусок туалетной бумаги, убрать в сумку, помыть руки и выйти. Три минуты спустя я была уже абсолютно другим человеком.

Я была мамой.

Как я это поняла? А вот как: я стояла на углу, вокруг не было ни одной машины, и я все равно ждала зеленого света. Я так раньше никогда не делала. До сих пор помню, как я стояла: мимо спешили люди, они переходили пустую улицу без машин, торопились в спортзал, на бранч, проливая кофе из пластиковых стаканчиков на спортивные костюмы. А я просто стояла, не шевелясь, прижав ладони к животу, в уверенности, что стоит мне ступить на проезжую часть, на улице откуда ни возьмись появится машина, вывернет из-за угла, а ребенка (и меня заодно) размажет по лобовому стеклу.

И я никогда уже не становилась прежней. Я вдруг стала другим человеком. Как будто подо мной появился эскалатор, я вдруг оказалась на нем, и он — раз! — и перенес меня в такое место, где все на свете представляло опасность. Микроволновка, духовка, крышки от канализационных люков, грязь от ремонта в соседней квартире. Все стало поводом для беспокойства, на это нельзя было закрывать глаза, иначе я могла потерять ребенка. Я могла лишиться его.

Я изо всех сил старалась защитить его.

У меня не вышло.

Сейчас уже поздно. Я очнулась от прерывистого сна, я прилегла в надежде, что если вздремну, то почувствую себя лучше, приду в себя. Наберусь храбрости, чтобы быть более откровенной.

Я начинаю жалеть о своем решении.

Вот, я призналась по-честному. Пора уже перестать трусить и сказать правду. Скажу еще:

У нас не складываются отношения. Я боюсь, что никогда не смогу сделать так, чтобы Джошуа был со мной счастлив. Последнее время нам друг с другом тяжело. Он мрачен, не обращает на меня внимания, отдаляется от меня.

Он меня игнорирует, как будто меня вообще нет. Как будто мои чувства совсем не имеют значения (я бы никогда ему такого не сказала, но честное слово, он ведет себя в точности, как его отец).

Утром я напомнила ему, что мы оба этого хотели. А потом сказала такое, о чем пожалела. Сказала, что, может быть, я совершила ошибку. И что раньше было лучше. Что мне теперь предстоит жить с осознанием того, что я сделала, и что мне не кажется, что это того стоило. Я порой могу быть очень злой. Не стоило мне всего этого говорить.

Я пыталась посмотреть на всю эту историю его глазами. Как ему, наверное, надоела моя постоянная потребность все обсуждать, особенно после того, как отпустили Боди Монгаро. Надоело то, что я еще не придумала никакого выхода. Я ему, конечно, много про себя рассказывала: что я с детства была умной, что результаты тестов превосходили все ожидания. Мама говорила, что у меня природный талант решать проблемы. Сейчас, думаю, он ждет, чтобы я придумала, как нам выпутаться из этой ситуации, придумать новый план. И позаботилась о том, чтобы мы были в безопасности.

Но знаете, пора признаться. Я вообще не умная. Я, по правде говоря, настоящая дура.

Мы не сможем уехать в Индонезию, Джошуа, понятное дело, никак не получить паспорт. Нужно было с самого начала об этом подумать — именно с такими вещами мне раньше помогал доктор Г. Он видел слабые места в моих умозаключениях, понимал, что иногда мне сложно понять самые простые вещи. Так что мы снова в Бруклине, в своем пузыре, пытаемся придумать новый план и устроить все так, чтобы можно было отсюда выбраться.

Тут везде «Майские матери». Иногда я стою у окна, выглядываю из-за занавески, чтобы хоть изредка почувствовать солнечный свет на своем лице, и тогда я их вижу. Несколько часов назад по тротуару в тени шла Юко с ковриком для йоги подмышкой и наушниками в ушах. А потом, минут через двадцать, появилась Колетт. Она была с каким-то мужчиной, я решила, что это Чарли. Великий писатель Чарли. На груди у него был слинг с Поппи, они с Колетт держались за руки, над чем-то смеялись, передавали друг другу кофе со льдом, она несла охапку цветов с фермерского рынка. Идеальная бруклинская семья. Глядя на них, можно подумать, что быть идеальной семьей совсем просто.