Читаем Язык Города полностью

Вспомним и слово пальто. Между кофе и пальто много общего: как утвердился черный кофе, так был и теплый пальто (А. И. Герцен), бедный пальто (П. Я. Чаадаев) — слова мужского рода. (Как, впрочем, и роскошный кафе, какой-нибудь другой кафе.) Новое слово склонялось совершенно свободно, и даже в высоком слоге: к его вретищу, именуемому пальтом (Н. А. Лейкин). Поначалу у нас, как и у французов, пальто — 'плащ с капюшоном'; затем его стали отличать от плаща, но при этом всегда добавляли слово сак 'мешком' (пальто-сак у И. С. Тургенева и А. Ф. Вельтмана). П. Д. Боборыкин, вспоминая те годы, когда плащ еще только превращался в наше пальто, должен был пояснять современникам: В каком-то сак-пальто с капюшоном. С середины XIX в. пальто — 'легкая просторная неофициальная одежда'. Уже в 1864 г. Д. И. Писарев пишет: ...Это даже не мундир, а очень просторное домашнее пальто. Покрой и размер того пальто были совсем иными, чем теперь.

Нужно помнить, что типов одежды в прошлом веке существовало множество: каждый класс, каждая группа городского населения отличались своим видом одежды. Стоило писателю изобразить одежду героя — и сразу становилась ясна его социальная принадлежность. По одежке встречали... Ф. В. Булгарин гордился тем, что создал хлесткое слово салопница, говоря о барынях известного рода, которые ходят в салопах. M. Е. Салтыков-Щедрин на этой основе создал тип жалкой салопницы, трепещущей в холодном манто — сочетание, которое кажется странным в наше время, поскольку «аристократичность» слова манто сегодня несомненна.

Заметим, что все такие слова воспринимались как русские мужского рода: зимний манто (Н. П. Огарев), мраморный палаццо (M. Е. Салтыков-Щедрин), кожаный портмоне (И. А. Гончаров) и др. Заимствуя слово, за просторечным его воплощением видели русский эквивалент (плащ, дворец, кошелек и др.). В те же годы Я. К- Грот заметил, что в подобных словах окончание -о не составляет приметы рода и склонения. Оттого-то и изменяются в народе такие слова «вдоль и поперек». Попытки определиться в родовой принадлежности слова ни к чему хорошему не приводили даже там, где выбор был велик. И А. Н. Греч не избежал ошибки: «Многие говорят: зал, концертный зал, большой зал или зало, большое зало. Это неправильно, должно говорить: концертная зала, большая зала». Почтение к женскому роду сыграло злую шутку. В русском языке слова с конкретным значением, выражающие нечто материальное, при заимствовании «стремятся» закрепиться в форме мужского рода (зал).

В современном употреблении нередки и выражения типа городской пейзаж, что также может вызвать удивление. Например, известно, что paysan — слово французское, обозначающее село, крестьянина, деревню, поэтому слово пейзаж (paysage) к виду города так же не может быть применимо, как и немецкое слово ландшафт, обозначающее только природный вид.

Не совсем верно значение русского слова пейзаж определять по французскому, да еще и исходному, корневому. Ведь если paysan — 'крестьянин', то и paysage — обязательно 'сельский вид'. Почему не крестьянский? Ведь оба слова от французского pays 'страна, земля, родина' (ср. ландшафт от немецкого слова Land). И во французском языке слово paysage обозначает собственно картину или рисунок, и не только сельской местности.

Обширные картотеки академических словарей позволяют представить историю русского слова пейзаж. С 1767 г. его стали употреблять наравне с известным до того немецким словом ландшафт («красками писанный рисунок вида» — это о ландшафте). Пользовались словом только художники, это был их термин, не всякому и понятный. В 1791 г. в одном из журналов промелькнуло сообщение, что, вот, многие стали говорить пейзаж вместо ландшафт, а это ошибка.

Сначала пейзаж понимали как изображение природного вида, а затем слово получило и значение самого вида (с 40-х годов XIX в., и притом в разговорной речи). Москвичи предпочитали все-таки слово вид, а в Петербурге пользовались словом ландшафт. Ландшафт как 'вид' жил в столице до конца века, и лишь «передвижники» победили его пейзажем. В 40-е годы, запутавшись в чужих словах, хотели ввести и свое: видопись, но оно не привилось. Не очень уверенно, с оговорками слово пейзаж как 'вид' употребляли Н. Г. Чернышевский, M. Е. Салтыков-Щедрин, Ф. М. Достоевский. Непривычными казались и некоторые сочетания нового слова с русскими словами: скажем, о пейзаже природы говорили Н. А. Некрасов и Н. С. Лесков. Для Л. Н. Толстого пейзаж вообще только 'рисунок вида' (Толстой никак не желает пользоваться иноземными словами!). Но русское слово вид многозначно. Оно — только 'внешность', и притом не всегда красивая. Это не термин, старое слово получает одно из побочных значений. Художнику, критику, ученому этого мало: ему нужен термин!