Читаем Ярость льва полностью

– Все было предрешено заранее. Они использовали формулировку считывая прежние заслуги", намекали на то, что я не вполне нормален после двух лет в китайских лагерях.

– И благополучно вас разжаловали?

– Они обошлись со мной гораздо мягче, чем могли бы. Можно сказать, меня тактично попросили уйти самого. Разумеется, для пользы общего дела.

– Понятно, – сказал старик. – Грязная работенка накладывает свои отпечаток на всех, кто так или иначе с ней связан.

– Я поступил с Ли точно так же, как он поступил бы со мной, – сказал Меллори. – Цель терроризма – устранение. Это сказано еще Лениным и является основой основ любого коммунистического наставления по ведению революционной войны. И бороться с террором можно только тем же оружием. Действовать иначе – значит опустить руки и позволить событиям выйти из-под контроля. Это я усвоил в китайских лагерях, генерал.

– Интересная точка зрения.

– Единственно верная в таких обстоятельствах. Я делал то, что было необходимо, и положил конец ночному террору в Пераке. Больше не будет Кота-Бану, и никто не станет резать невинных девчонок. Мне кажется, это уже кое-что.

Меллори умолк. В лунном свете лицо Энн казалось совсем белым, он ничего не мог разглядеть в ее темных глазах. Луна скрылась за облаком, и Энн превратилась в безмолвный силуэт. Все так же молча она повернулась к нему. Меллори вздохнул и отбросил окурок сигареты.

– Таковы были обстоятельства, генерал. Может быть, это в какой-то мере оправдывает меня. Отличный вечер выдался. Я бы не отказался выпить.

Он повернулся и взбежал по лестнице. Звук его шагов растворился в темноте. Немного погодя Хэмиш Грант тихо сказал:

– Нечасто встречаются такие люди. Такие, как он, добровольно несут на себе и долю вины каждого из нас. А это требует смелости совершенно особого рода.

Лицо Энн было едва различимо в темноте. Словно бы решив что-то для себя, она встала:

– Ты не против?

Он тронул ее за руку.

– Оставишь мне машину, хорошо? Я появлюсь попозже.

* * *

Ну вот и все, сказал себе Меллори. Так оно и случилось. Что она думала о нем, было ясно и так. Ее молчание, эта неподвижность уже сами по себе были ответом. Но самым странным было то, что это значило для него. Впервые та защитная скорлупа, тот панцирь, которым он ограждал себя, дали трещину, и теперь он был беззащитен.

Опустив голову, Меллори сошел на пружинистый дерн обочины дорожки, ведущей к гавани, извилистой и белой от лунного света.

Слабый ветерок касался лица, и он глубоко вздохнул. Не было слышно ни звука, но он чувствовал: она где-то рядом. Спокойно, со слабым ирландским акцентом, унаследованным от отца и всегда появлявшимся в минуты нервного напряжения, спросил:

– Чего вы хотите, Энн Грант?

– Пропустить стаканчик, Нил Меллори, – в тон ему сказала она. – И может быть, еще один. Я не слишком многого требую?

Он остановился и повернулся к Энн. В лунном свете она казалась очень красивой, красивее, чем он мог представить себе. Слезы стояли в ее глазах. Меллори обнял ее за плечи, и уже вместе они стали спускаться с холма по дорожке, ведущей вниз, где светились огоньки отеля.

* * *

Рауль Гийон лежал в высокой траве на вершине холма, над утесами, заложив руки за голову. Рядом с ним, поджав ноги, сидела Фиона Грант и расчесывала волосы. Она повернула к нему лицо, освещенное лунным светом, и улыбнулась.

– Ну так что, ты собираешься сделать меня достойной женщиной?

– Как всегда, у тебя просто талант задавать трудные вопросы.

– Да или нет? Я вполне цивилизованный человек.

– Неподходящий эпитет для женщины, – сказал он и закурил. – Жизнь гораздо сложнее, чем просто «да» или «нет», Фиона.

– Ну нет. Люди нарочно все усложняют. Отцу ты нравишься, это немаловажно, и я не знаю, что может вызвать недовольство со стороны твоих. В конце концов, мы можем жить во Франции.

– Я уверен, мать будет без ума от тебя. Но, с другой стороны, мы, бретанцы, кое в чем очень старомодны. Она, например, ни за что не позволит мне жениться на девушке без приданого.

– Одиннадцать тысяч фунтов будет достаточно, как ты считаешь? Мой любимый дядюшка умер в марте прошлого года.

– Я уверен, это произведет впечатление на мать, – сказал Гийон.

Одна прижалась к нему, положив голову ему на грудь:

– И вообще, почему мы должны думать о деньгах? Я знаю, многим художникам приходится сводить концы с концами, но скажи, многие рисуют так, как ты?

И она была права. Он уже продал кое-что из своих работ, рисуя в перерывах между заданиями на семейной ферме под Лудэ, где делами до сих пор занималась его мать.

Рассветы на берегах реки Уст с плывущими по течению опавшими листьями старых буков, запах влажной земли. Места, где он родился и вырос...

Он с удивлением почувствовал желание взять с собой эту девушку и вместе с ней увидеть еще раз старый серый сельский дом, вросший в землю в тени деревьев, посетить все его сокровенные и любимые уголки.

– Конечно, может быть, у тебя уже есть кто-то, – сказала она спокойно и словно бы невзначай, но он почувствовал в ее голосе мучительный холодок неуверенности и то, насколько легко было ранить ее сейчас. Он прижал ее к себе.